«Этика» как аффективная машина замедленного действия: перформативная онтология Спинозы

Ушаков Денис Сергеевич ORCID: 0000-0001-6413-6116 доктор экономических наук профессор; факультет Управления в Индустрии Гостеприимства; Университет Суан Сунандха Раджабхат 1 У-Тхонг Нок рд., Дусит, 10300, Бангкок, Таиланд Ushakov Denis Doctor of Economics Associate Professor; College of Hospitality Industry Management; Suan Sunandha Rajabhat University 1 U-Thong Nok Rd., Dusit, 10300, Bangkok, Thailand fintaliano@yandex.ru Другие публикации этого автора

Введение

Историография давно фиксирует свойство спинозовской системы, считаемое курьёзом рецепции, а не проблемой учения: система, не собравшая при жизни автора ни школы, ни аудитории, изданная посмертно без имени на титуле и пролежавшая под запретами до конца следующего столетия, сделалась затем тем, что Гегель назвал началом всякой философии: «…мышление должно было стать на точку зрения спинозизма; быть спинозистом — это существенное начало всякого философствования» ^{[1, с. 285]}. Судьбу, при которой наибольшее влияние достигнуто через наименьшее присутствие, объясняют обыкновенно извне — веком, цензурой, осторожностью гонимого. Статья обосновывает объяснение изнутри: способ, которым «Этика» вошла в мир, — форма её текста, порядок её издания, образ жизни её автора — не претерпевался Спинозой, а был выведен им из собственных теорем с той же необходимостью, с какой теоремы следуют из определений.

В основании предпринятого подхода лежит затруднение, именуемое далее парадоксом предъявления. Четвёртая часть «Этики» отнимает у истины как таковой каузальную силу, а у адресата — свободу суждения, то есть отменяет оба условия, на которых держится передача учения как утверждения; система, предъявленная в жанре утверждения, рассчитывала бы тем самым на то, что сама упразднила. Возникает разрешаемый в исследовании вопрос: в каком регистре вообще может предъявляться учение, разрушившее условия собственной передачи, и предъявлена ли «Этика» — текстом, изданием, жизнью автора — именно в этом регистре.

Ответ строится вокруг понятия перформативной онтологии (разработанного ранее на материале Ницше ^[2]). Перформативной мы называем онтологию, которая в силу собственного содержания не допускает чисто констативного изложения и потому исполняется — в том смысле, в каком исполняют не приказ, а музыкальное произведение или роль: осуществляется в акте, а не сообщается в утверждении, — устройством текста, порядком его обнародования, формой жизни мыслителя; термин Дж. Остина ^[3] переносится при этом из теории речевых актов в онтологию с сохранением единственного признака, неотделимости совершаемого от сообщаемого, и заменой всех остальных, что оговаривается в специальной демаркации.

В случае Ницше перформатив был опознан в режиме взрыва формы. Случай Спинозы образует противоположный и оттого проверочный полюс: то же затруднение (учение, разрушившее условия своей передачи) разрешено не разрушением формы, а её предельным усилением, и существование двух встречных режимов одной операции превращает перформативность из особенности отдельной фигуры в структурное свойство целого разряда учений.

Спинозовский материал вынуждает при этом расширить сам аппарат: перформатив «Этики» не исчерпывается текстом. Обосновывается подход, при котором исполнение совершается тремя носителями — геометрической формой, двуголосием теорем и схолий и жизнью философа, ключевые поступки которой рассматриваются как поведенческие теоремы, положения, доказанные поведением прежде, чем оформленные демонстрацией. Отсюда три конструкции, вводимые в работе: парадокс предъявления; поведенческая теорема с тройным критерием отбора, ограждающим понятие от произвольного применения; характеристика «Этики» как аффективной машины замедленного действия, работающей в три такта — захват, расчистка, занятие.

Структура исследования подчинена порядку самой дедукции. Первым шагом из теорем четвёртой части выводится невозможность констативной передачи; вторым — из той же теоремы об аффектах извлекается дозволение иного, аффективного русла и восстанавливается стратегия, назначенная тексту; третьим устройство книги и строение биографии читаются как осуществление выведенной стратегии, причём биографические события допускаются в доказательство не иначе как через критерий отбора, а право читать поступок как теорему обосновывается отдельно, из спинозовского же параллелизма. Метод, стало быть, имманентен вдвойне: не только термины системы берутся из неё самой, но и способ её чтения — то, что жизнь и текст суть два проявления одного, — есть её собственное положение, приложенное к ней; проверку составляют пять демаркаций со смежными построениями, от эзотерического письма до практического чтения Делёза. Источниковую базу образуют «Этика» в переводе Н. А. Иванцова, «Трактат об усовершенствовании разума», переписка и «Богословско-политический трактат»; биографические сведения привлекаются по критическому жизнеописанию Надлера ^[4].

Объектом исследования выступает философия Спинозы, взятая в единстве её текстуального, издательского и биографического бытия; предметом — перформативный способ её предъявления как следствие её собственного содержания.

Цель работы — обосновать, что форма «Этики», порядок её обнародования и образ жизни автора выведены из теорем системы, а не сопутствуют ей извне. Достижение цели требует решения четырёх задач: установить парадокс предъявления, к которому приводят теоремы четвёртой части; извлечь из них дозволение аффективного воздействия и восстановить назначенную тексту стратегию; показать её осуществлённой в устройстве книги и в строении биографии; отграничить полученное понятие от смежных построений и сопоставить спинозовский режим перформативности с ницшевским.

Методологию образуют имманентный анализ, различающий термины системы и способ её чтения внутри самой системы; сравнительно-исторический и контекстуальный подходы, помещающие поступки Спинозы в обстановку эпохи; текстологическая реконструкция и проблемный метод, а в завершающей части — компаративный анализ двух режимов перформативной онтологии.

Парадокс предъявления

Передача учения, совершающаяся как утверждение, стоит на условиях, обычно не эксплицируемых, кажущихся принадлежащими самой ситуации речи. Утверждаемое должно действовать силой своей истинности; принимающий должен быть способен переменить суждение по основаниям; согласие, наконец, должно оставаться событием, отличным от принуждения. Эти условия независимы друг от друга, но «Этика» устраняет все три — не полемикой, а теоремами.

Каузальную самостоятельность истины отменяют два положения четвёртой части. Первое устанавливает единственный род силы, действующей на душу: «Аффект может быть ограничен или уничтожен только противоположным и более сильным аффектом, чем аффект, подлежащий укрощению» ^{[5, с. 235]}. Второе изымает истинность из числа причин: «Истинное познание добра и зла, поскольку оно истинно, не может препятствовать никакому аффекту; оно способно к этому лишь постольку, поскольку оно рассматривается как аффект» ^{[5, с. 241]}. Оговорка «поскольку оно истинно» проводит разрез точно по границе констативного: всё входящее в человеческую жизнь входит туда на правах силы, и отдельного русла, по которому истинное действовало бы своей истинностью, система не предусматривает.

Фигура адресата, способного переменить суждение по основаниям, упраздняется ещё в первой части, где свобода и принуждение разведены внутри самой необходимости: «Свободной называется такая вещь, которая существует по одной только необходимости своей собственной природы и определяется к действию только сама собой. Необходимой же или, лучше сказать, принуждённой называется такая, которая чем-либо иным определяется к существованию и действию по известному и определённому образу» ^{[5, с. 8]}. Читатель, чьи воления причинно обусловлены, а воля и разум суть одно и то же ^{[5, c. 122]}, не располагает зазором, в котором поместилось бы свободное согласие. Убеждать такого адресата, рассчитывая на его суждение, означало бы бросать камень в ожидании его согласия с траекторией.

Носителя теряет и различие согласия и принуждения. Там, где всякое изменение состояния души есть исход столкновения аффективных сил, принятие учения устроено тождественно его отвержению, а именно перевесом; согласие, произведённое риторическим давлением, относится к пониманию так же, как добро из страха к добродетели ^{[5, c. 290]}. Предсказуем отсюда исход констативного предъявления: читатель, живущий в порядке неадекватных идей, встречает учение о необходимости как враждебную силу, посягающую на устроение его воображения, и негодование, а не переубеждение, составляет закономерный ответ — механика, приложенная самим Спинозой к политическому телу, где вина за расколы возложена не на мнения, а на принуждение к единомыслию ^[6]. Философия необходимости, предъявленная как утверждение, либо остаётся бессильной, либо производит негодование; третьего исхода её собственная теория аффектов не знает.

Следовательно, либо противоречие между содержанием системы и способом её предъявления неустранимо, и «Этика» есть самоопровержение длиной в пять частей; либо предъявление совершается в перформативном регистре — не утверждение истины, но производство аффекта демонстрацией формы, единственным способом воздействия, оставленным системой в силе. Выбор сформулирован самим Спинозой в виде предписания — «…самое лучшее, что мы можем сделать, пока ещё не имеем совершенного познания наших аффектов, это принять правильный образ жизни или твёрдые начала для неё, всегда помнить о них и постоянно применять их в единичных случаях, часто встречающихся в жизни» ^{[5, с. 325]}. Познанное недостаточно иметь; его надлежит превратить в присутствующее. Техника для практики отдельной души сформулирована, однако передача системы подчинена той же механике, и предписание, как будет показано, применено к судьбе самого учения — формой текста и формой жизни.

Дозволение аффекта

Из закрытости констативного пути не следует, что открыт иной, и заключение от невозможности утверждения к возможности исполнения требует основания. И оно содержится в той же теореме, которая закрыла первый путь. Положение об аффекте, уступающем лишь более сильному, двусторонне: запрещая истине действовать истинностью, оно ручается за существование русла воздействия — единственного, аффективного, но существующего. Неспособное быть доказанным читателю остаётся способным быть произведённым в нём; теорема 7 есть не только приговор констативу, но и дозволение перформатива, и вопрос предъявления превращается из безнадёжного в технический: чем произвести аффект, способный состязаться со страстями, которыми читатель уже занят.

В лобовом столкновении разумное проигрывает страстному закономерно: желание из истинного познания легко подавляется желаниями к присутствующему. Ответ системы смещает поле сравнения с силы на время: «Аффекты, возникающие из разума, необходимо относятся к общим свойствам вещей, на которые мы всегда смотрим, как на наличные (ибо не может быть ничего, что исключало бы их наличное существование), и которые мы всегда воображаем одинаково. Поэтому подобный аффект всегда остается тем же, и, следовательно, аффекты, которые противоположны ему и которые не поддерживаются своими внешними причинами, должны будут все более и более приспособляться к нему до тех пор, пока не перестанут быть ему противными» ^{[5, с. 323]}. Страсть привязана к присутствию случайного предмета и разделяет его судьбу; предмет разумного аффекта от внешних встреч не зависит и дан всегда. Проигрывая всякое отдельное столкновение, аффект из разума выигрывает их последовательность, и власть его есть власть постоянства над напором. Перенесённая с управления аффектами внутри одной души на передачу учения — перенос правомерен, поскольку иной механики воздействия система не признаёт, — теорема очерчивает строение «Этики» с точностью технической задачи. Риторическое усиление, рассчитанное на мгновенный перевес, в тексте отсутствует; выстроен он под противоположную меру: радость понимания, возникающая при всяком самостоятельно воспроизведённом доказательстве, не зависит ни от расположения читающего, ни от моды, ни от века, и, произведённая единожды, воспроизводима при каждом возвращении. «Этика» устроена как аффективная машина замедленного действия: как то, что заведомо уступает всякой страсти в моменте и рассчитано превозмогать любую на дистанции, где страсти сменяют друг друга, а произведённый пониманием аффект остаётся тем же самым.

Вместе с тем, радость доказательства доступна лишь уже доказывающему, читатель же подходит к книге занятым — благоговением, страхом, привычкой к личному Богу, — а любовь к истине, которая привела бы его сама, есть продукт машины, не её условие. Опереться захват может лишь на аффективный состав, наличный у всякого, и такая опора не уловка, а положение системы. Согласно схолии к теореме 9 третьей части, мы не стремимся к вещи оттого, что она благо, а называем благом то, к чему стремимся; единственная точка входа в любую душу лежит через её действительные стремления. Намеренность входа удостоверяется корпусом: книга, на девять десятых состоящая из онтологии и теории аффектов, названа «Этикой» — по обещанию пользы; предисловия частей выдержаны в словаре интереса, от «человеческого рабства» до пути к свободе. Захваченное желание не подменяется, а проясняется: вошедший за пользой обнаруживает, что подлинная польза, выведенная из его же стремления, есть познание, и желание покоя оказывается желанием единственного покоя, который не отнимается. Приманка и добыча совпадают по составу, отчего захват не обман, и читателю дано то, за чем он пришёл, только настоящее.

Из этого же следует избирательность машины, объясняющая то, что при иных чтениях остаётся укором, — редкость спинозистов. Узкое место устройства не в демонстрациях, воспроизводимых при усилии кем угодно, а во входе: захват срабатывает на тех, чей интерес к пользе дозрел до вопроса о пользе настоящей, — и заключительные слова книги о трудном и редком читаются не вздохом, а рабочим условием. Из дозволения аффекта следует и определившая форму книги особенность: раз управление чужими аффектами извне невозможно, у Спинозы отсутствует положение проповедника — не по скромности, а по теореме: «…кто руководствуется страхом и делает добро из страха перед злом, тот не руководствуется разумом» ^{[5, с. 290]}. Запрет соблюдён с полнотой - в «Этике» нет ни одного императива, обращённого к читателю, ни увещеваний, ни обещаний и угроз; свободный человек описан в третьем лице и изъявительном наклонении, как описывают свойства фигуры.

Текст как исполнение

Перформативная стратегия предъявляется в устройстве книги тремя слоями, и ни один не сводится к соответствию формы содержанию: в каждом форма совершает то, о чём содержание говорит.

Первый слой составляет геометрический порядок, взятый как целое. Спор о нём известен: облачение, скрывающее действительные ходы мысли ^[7], либо воспроизведение самой необходимости, с которой сущее следует из природы субстанции ^[8]. Отечественная литература придерживается второго, так Майданский признает, что «Декарт и Спиноза поступили верно, избрав математическое мышление в качестве логической «нормы». Более подходящей «нормы» в те времена просто не существовало» ^{[9, с. 179]}.

Мы предлагаем следующий шаг: форма не только отображает необходимость — она её исполняет. Читатель, проходящий цепь демонстраций, не выслушивает тезис о необходимости, который мог бы принять или отвергнуть, — принудительность вывода испытывается его собственным мышлением в самом прохождении. Исполнена формой и безличность: автор устранён из демонстративного слоя синтаксически, теоремы не произносятся его голосом, доказательства не убеждают, но следуют, и ссылочная ткань замыкает каждое положение на определения, не оставляя места доверию к говорящему. Учение, в котором производящая природа не имеет ни ума, ни воли, изложено речью, из которой изъята личность излагающего; безличность не утверждается, она строго соблюдена.

Второй слой образует то, что выглядит нарушением первого. Демонстративная ткань регулярно прерывается схолиями, и голос их принадлежит другому строю: ирония, полемическая резкость, примеры из жизни. О разуме и воле, приписываемых Богу, схолия говорит с издёвкой, недоступной теореме: сходство их с человеческими было бы «только в названии; подобно тому, например, как сходны между собой Пес - небесный знак и пес - лающее животное » ^{[5, с. 31]}; рядом стоят самоубийца, чью природу перестроили внешние причины ^{[5, c. 245]}, и поэт, утративший память о собственной жизни ^{[5, c. 267]}. При этом ирония не проникает в демонстрации, дедукция не вторгается в примеры, и выдержанность границы на протяжении пяти частей исключает чтение двуголосия как прорывов темперамента. Перед нами разметка — текст различает внутри себя кодифицированную необходимость и живой акт мышления. Схолии несут боевую работу машины: демонстрация бессильна против входных аффектов, насмешка же есть аффект и действует по теореме 7 законно. Схолия о псе не доказывает, что у Бога нет ума, — это доказано выше, — она делает благоговение перед антропоморфным Богом смешным, производя аффект, несовместимый с почтительным страхом, ибо осмеянному не поклоняются. Карта иронии совпадает при этом с картой читательских привязанностей: сарказм сгущается ровно там, где аффективные вложения века наибольшие (личный Бог, свобода воли, целевые причины), и Прибавление к первой части, самое язвительное место книги, стоит на месте самого нагруженного предрассудка, дополняя насмешку генеалогией: объяснение происхождения веры в цели само есть её ослабление, поскольку понятая страсть перестаёт быть страстью. Работа схолий оказывается трёхприёмной — осмеять, объяснить, освободить место, — и в строении машины они образуют второй такт: расчистку входа, за которой демонстрация занимает освобождённое.

Третий слой замыкающий. Теорема II, 21 и схолия содержат учение об идее идеи и потому «Этика» попадает под собственную теорию, а самоприменение доведено в пятой части до предельной формулы: интеллектуальная любовь души к Богу определена как часть той любви, которою Бог любит самого себя (Теорема V, 36), и текст, доказывающий эту теорему, принадлежит к разряду описываемых ею событий — производство адекватных идей субстанции в конечном модусе. «Этика» не занимает положения наблюдателя при самопознании субстанции; она есть его акт, совершаемый с ведома собственной теории. Положению об истине, не нуждающейся во внешнем знаке, отвечает текст, не предъявляющий верительных грамот: родословная отсутствует, предшественники не призваны в свидетели, Декарт назван по имени в считаных местах, противники обезличены до оборотов «те, кто…». Констативный текст окружает себя именами, поскольку опирается на доверие к говорящему; текст Спинозы устраняет говорящего вместе со свидетелями, оставляя согласию читателя единственную опору — доказательство, воспроизведённое в собственном уме. Три слоя сходятся, тем самым, в одной точке, и точка эта не в книге, а в читателе, где третьему такту машины назначено сработать.

Жизнь как поведенческая теорема

Третьим носителем исполнения служит форма жизни, и тут надлежит обосновать право такого понимания, поскольку возражение очевидно: ключевые поступки автора предшествуют тексту, отлучение состоялось за полтора десятилетия до записи теорем, и толкование поступка как теоремы рискует оказаться обратной проекцией. Однако это возражение оборачивается против себя трижды. Требование, чтобы поступок следовал за текстом, предполагает онтологию, в которой мысль существует лишь записанной; спинозовская устроена обратно: записывается следующее из сущности вне всякой хронологии, текст есть одно выражение этой сущности, поступок другое, и порядок развёрток во времени ничего не сообщает о порядке обоснования. Уравнивание двух развёрток обеспечено самим параллелизмом: действие тела и идея этого действия суть одна модификация, взятая в двух атрибутах, и отечественная традиция резко выражает это «Между телом и мышлением существует не отношение причины — следствия, а отношение органа (т.е. пространственно-организованного тела) со способом его собственного действия. Мыслящее тело не может вызывать изменений в мышлении, не может воздействовать на мышление, ибо его существование в качестве «мыслящего» и есть мышление. Если мыслящее тело бездействует, то оно уже не мыслящее тело, а просто тело. Если же оно действует, то никак не на мышление, ибо самое его действие представляет собой мышление» ^[10].

Во-вторых, хронология свидетельствует в пользу предлагаемого подхода: правило говорить сообразно пониманию толпы внесено в число жизненных правил уже в раннем трактате ^[11], и последовательность «поступок — набросок — теорема» предстаёт тремя выражениями одного. Обратный же порядок, в-третьих, обесценил бы сам предмет: жизнь, сообразуемая с готовым учением, была бы его применением, назидательным примером, каких история философии знает в избытке; действительный порядок — сперва исполнено, затем кодифицировано — означает, что записанная текстом связь уже действовала в поступке, и жизнь есть не пояснение системы, а её первая запись.

Чтобы понятие не выродилось в тотальную и потому пустую объяснительную схему, требуется критерий отбора. Напрашивающееся мерило, цена поступка, противоречило бы самой системе: свободный человек не переживает отказа как утраты, поскольку отвергаемое не является для него благом, и поступок, субъективно оплаченный страданием, был бы произведением страсти, а не разума. Точное мерило есть асимметрия перспектив: поведенческой теоремой признаётся поступок, при котором изменение внешних отношений модуса, со стороны среды образующее тяжкую убыль, со стороны действующего не оставляет следов претерпевания — ни торга, ни попытки вернуть, ни жалобы, ни злопамятства. Утрату свободный человек устанавливает познанием, не оплачивая её печалью; убыль фиксируется извне, отсутствие претерпевания — поведением после, и признак проверяем с обеих сторон, а значит, опровержим. Вторым признаком служит серийность, ибо единичный акт допускает посторонние объяснения, а ряд однородных актов объясним лишь устойчивым строением; третьим — позднейшая кодификация, отличающая исполнение теоремы от последовательного нрава.

Отлучение 23 июля 1656 года открывает ряд, и читать его существеннее не как то, что община сделала со Спинозой, а как то, чего Спиноза не сделал с общиной. Сефардская среда Амстердама, сложенная потомками марранов, выработала прочную культуру двойного существования, в которой внутреннее неверие уживалось с внешней лояльностью; культура эта была молодому купцу предъявлена как норма, и цена конформности равнялась молчанию. Отвергнуто было двойное существование как форма, а внешняя убыль исчерпывала всё подлежащее учёту: семья, торговое дело, среда, имя. След же претерпевания отсутствует с проверяемой полнотой: за два десятилетия переписки — ни жалобы на 1656 год, ни попытки смягчения, ни строки полемики с общиной. Асимметрия полная: наибольшая убыль извне при нулевом следе изнутри — свидетельство действия из разума. Кодифицировано исполненное пятнадцатью годами позже, в положении о том, что свободный человек никогда не действует лживо, но всегда честно (Теорема IV, 72), записанном с характерной жёсткостью — честность удержана и там, где ложь спасала бы жизнь. Классическая историография возвела согласие этой жизни с этим учением в свойство личности ^[12]; предлагаемое нами делает недостающий шаг — согласие есть не черта нрава, счастливо совпавшая с философией, а первая запись положения, вторая запись которого стоит в четвёртой части «Этики» под номером 72.

Серия отказов и завещанная форма

Биография удостоверяет серийность: два десятилетия отклоняется всё, что предлагалось в обмен на форму существования, и однородность отклоняемого выдаёт устойчивость отклоняющего строя. В 1673 году И. Л. Фабрициус предлагает кафедру в Гейдельберге с оговоркой о неприкосновенности публично установленной религии; ответ формулирует отказ не как жест гордости, а как невычислимость границы. К тому же ряду ранние жизнеописания относят отклонённую пенсию за посвящение сочинения Людовику XIV ^[13] и устойчивый отказ от помощи сверх прожиточного; шлифовка стекла, дававшая независимый заработок при разрушающихся лёгких, довершает фигуру. Поступки ряда разнородны по поводу и однородны по строению: всюду предлагался обмен независимости на обеспеченность, и всюду обмен отклонялся, чем исполнялась неразменность добродетели, мера которой записана в четвёртой части: «Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни» ^{[5, с. 293]}. Фигура свободного человека, к которой отсылают эти поступки, тождественна у Спинозы фигуре мудреца — оба образуют единый образец человеческой природы ^[14].

Отзыв «Этики» из печати осенью 1675 года принадлежит тому же ряду, хотя внешне выглядит его нарушением — уступкой среды над философом. Обстоятельства известны из письма Ольденбургу: прошёл слух о готовящейся книге, доказывающей безбожие, богословы подали жалобы, и издание было отложено ^[11]. Уступкой оно выглядит лишь при допущении, что мерой успеха был прижизненный выход в свет; выведенная выше стратегия назначает тексту иную меру, постоянство присутствия. Рукопись, изданная под жалобы богословов, повторила бы путь Курбаха, тогда как рукопись, убранная в стол, теряла годы и сохраняла столетия. Кодифицирована эта связь самим текстом, в теореме, уравнивающей два рода мужества: «человек свободный выбирает бегство с тем же мужеством или присутствием духа, как и сражение» ^{[5, с. 295]}. Отступавший перед богословами не отступил ни перед общиной, ни перед курфюрстом, ни перед чахоткой, что при объяснении страхом составляло бы загадку, а при объяснении теоремой составляет ряд.

Поведенческой теоремой является не посмертное издание, совершённое чужими руками, а предшествовавший ему поступок живого: рукопись приготовлена, исполнители избраны, безымянность оговорена — совершено распоряжение о форме, в которой наследие будет действовать без наследодателя. Поступок проходит по всем признакам: асимметрия — отвергнута единственная награда, остающаяся автору по смерти, имя; серийность — ряд отказов доведён до отказа посмертного; кодификация — исполнено учение о производящей природе, не имеющей ни ума, ни воли, ни имени. Само же издание, вышедшее в конце 1677 года под инициалами B. d. S. заботами друзей, есть не поступок, а исполнившееся следствие поступка — срабатывание формы, заведённой поведением, где исполнители выступили не соавторами жеста, а звеньями запущенной им причинной связи. Способ передачи оказался изоморфен передаваемому: как субстанция действует одной необходимостью своей природы, не располагая личным Богом, распоряжающимся её произведениями, так книга отпущена действовать одной связью своих демонстраций, без авторского голоса, способного защищать, разъяснять и собирать школу. Завещанная форма — так уместно именовать этот способ — есть первый запуск машины замедленного действия, произошедший, как и было рассчитано, в отсутствие запустившего.

Демаркация

Понятие поведенческой теоремы граничит с пятью устоявшимися построениями, и от каждого должно быть отделено по признаку, поскольку внешнее сходство всюду значительно, а совпадения нет нигде.

Перформативом Остин называл «произнесение высказывания, означающего совершение действия» ^{[3, c. 16]}. Перенос в онтологию сохраняет признак — неотделимость совершаемого от сообщаемого — и меняет остальное: остиновский перформатив есть разряд высказываний, удостоверяемый соглашением сообщества, тогда как исполняющей силой у Спинозы выступает не фраза, а форма — демонстративная ткань, ряд поступков, устройство наследия, — и удостоверяется исполнение не признанием, которого не было, а воспроизводимостью.

Вторая граница проходит с построением Л. Стросса, по которому давление ортодоксии рождает тайнопись: подлинное учение размещается между строк, доступное меньшинству и скрытое от преследующих ^[15]. К Спинозе построение прилагается на первый взгляд безупречно — преследование налицо, осторожность налицо — и не прилагается по существу, поскольку скрыто у Спинозы ровно ничего: определения, из которых следует вся система вместе с тождеством Бога и природы, выставлены на первой странице, и двухсотлетний спор истолкователей идёт не о скрытом смысле, а об открытом. Управлялся не доступ к содержанию, а порядок запуска, и различие укладывается в строку: у Стросса тайнопись содержания при публичности русла, у Спинозы публичность содержания при управляемом русле. Осторожность строссовского эзотерика вынуждена извне и исчезла бы вместе с преследованием; спинозовская выведена изнутри и сохранилась бы при любой цензуре, поскольку негодование аффективного порядка на вторгшуюся истину не отменяется свободой печати.

Третья демаркация касается родословной, возводящей спинозовскую скрытность к марранскому опыту. И. Йовель показал, что культура двойного языка, выработанная поколениями криптоиудеев, составляла родную среду общины и была Спинозой унаследована ^[16]. Родословная объясняет навык и не объясняет назначения, а назначение противоположно: двойная речь маррана оберегает скрываемое исповедание, внешнее поведение лжёт, чтобы внутреннее уцелело, — тогда как отлучение, разобранное выше, есть отказ именно от этого устройства, оплаченный всем, чем оно вознаграждает. Марран разыгрывает согласие, храня учение; Спиноза предъявляет учение, не храня ничего, и его скрытность, в отличие от марранской, лишена содержимого — она есть управление временем запуска, а не охрана тайника.

Четвёртая граница отделяет поведенческую теорему от духовного упражнения. П. Адо показал, что античная философия была совокупностью практик, формирующих философа, а не сводом положений ^[17], и предписание пятой части о правилах жизни стоит в этой преемственности. Различие лежит в порядке обоснования: упражнение античного образца предшествует учению, черпая оправдание из предания школы, тогда как спинозовская техника выведена из теорем об аффектах как их следствие, и выведенность меняет положение вещей — упражнение стоика перенимается без физики стоиков, технику же Спинозы нельзя отделить от системы, поскольку она есть её теорема, а не приложение.

Последняя и ближайшая граница проходит с практическим чтением Ж. Делёза, заданным книгами о выражении ^[18] и о практической философии ^[19]. Совпадение поля значительно: этика как учение о встречах и способностях тел, первенство аффекта, вражда к трансцендентной морали; различие устанавливается по трём признакам. Выражение у Делёза есть разряд онтологии — субстанция выражает себя в атрибутах, атрибуты в модусах, и таково устройство самого бытия, одинаковое для всякой вещи; перформативность настоящей статьи есть свойство передачи, вынужденное решение задачи, встающей лишь перед учениями, разрушившими условия собственной передачи, — различие уровней, при котором предлагаемое чтение делёзовскому не противоречит, а надстраивается. Второй признак касается дедукции: практическое прочтение понижает демонстративный слой, и делёзовский Спиноза тем интереснее, чем меньше в нём Евклида, тогда как здесь этот слой признан рабочим органом машины, а жизнь связана с учением не созвучием, а выводимостью — поступки исполняют номерные теоремы; этология против дедукции, отзвук против изоморфии. Третий признак встроен как проверка: делёзовское чтение переживает смену формы — его Спиноза мог бы быть изложен алфавитным словарём и был так изложен, — предлагаемое же чтение смены формы не переживает, поскольку форма и есть исполнение, и «Этика», переписанная афоризмами, утратила бы не слог, а орган. Судьба самого делёзовского опыта служит невольным подтверждением: изложение Спинозы в обход демонстраций произвело делёзианцев, а не спинозистов, и машина, включённая мимо третьего такта, выдала иное изделие — лучшее опытное свидетельство незаменимости формы, доставленное сильнейшим из практических читателей.

Заключение. Два режима перформативной онтологии

Очищенное демаркациями понятие допускает сравнительную работу, и материал доставляет фигура нашего предшествующего исследования ^[2]. Сопоставление разрешено самим Ницше, узнавшим предшественника с редкой безоговорочностью: «Я совершенно поражен, совершенно восхищен! У меня был предшественник, да какой! Я почти не знал Спинозу: и что теперь меня потянуло к нему, — “инстинктивное действие”. Не только его основная тенденция та же, что у меня, — сделать познание сильнейшим аффектом, — я вижу свое отражение в пяти главных пунктах, и этот самый необычный и самый одинокий мыслитель ближе всего ко мне как раз в них: он отрицает свободу воли; цели; нравственный миропорядок; неэгоистические поступки; зло. Хотя и различия, конечно, неимоверны, но они объясняются больше различиями в эпохе, культуре, науке. In summa: мое одиночество от которого у меня, как на очень высоких горах, так часто перехватывало дыхание и закипала кровь, по крайней мере сейчас стало одиночеством вдвоем» ^{[20, с. 430–431]}.

Родство по содержанию оттеняет противоположность способов предъявления, которая поддаётся точной записи, поскольку исходное положение фигур тождественно: оба учения разрушают условия собственной констативной передачи. Перспективизм, объявляющий всякую истину служанкой воли к власти, лишает привилегии утверждения самого Ницше, и апория самоотнесения ^{[2, 21]}, оставляет его философию без права на общезначимость; необходимость Спинозы отнимает у всякого утверждения действенность. Первая система подрывает достоинство своего высказывания, вторая его силу; разрешают затруднение обе одинаково по направлению — переносом тяжести с утверждения на исполнение — и противоположно по способу.

Ницше исполняет учение взрывом формы: связное изложение отвергнуто как ложь о становлении, афоризм и пророчество воспроизводят устройством онтологию сталкивающихся сил, воздействие рассчитано на напор и немедленность потрясения, кульминацией жеста становится биография вплоть до её катастрофы, вобранной в предание о мыслителе. Спиноза движется обратно по каждому пункту: форма не взорвана, а усилена до предела; воздействие рассчитано на постоянство; биография не катастрофична, а невозмутима и завершается изъятием имени с титульного листа. Один и тот же манёвр — увод учения из-под констативной оценки — совершён в противоположные стороны: афоризм ускользает от неё незавершённостью, требующей достраивания, геометрическая система — завершённостью, не оставляющей, что достраивать; первый нельзя опровергнуть, ибо он не утверждает, вторую нельзя опровергнуть по частям, ибо по частям она не существует. Продолжается противоположность и за гробом: наследие Ницше досталось чужим рукам — сестре, архиву, компиляторам — и было пересобрано чужой волей, наследие же Спинозы чужие руки могли только исполнить, поскольку воли, подлежащей захвату, в завещанной форме не оставлено.

Различие режимов проверяется судьбой наследий. Ницшеанство, учение воинственно антишкольное, немедленно породило школы и присвоения, самим существованием опровергающие замысел: фрагмент, взывающий к достраиванию, оказался беззащитен перед достраивающими, и каждый взял из взрыва осколок по мерке собственного строя. Спинозизм как учреждение не состоялся вовсе — ни школы, ни движения, ни правоверия, — и история его усвоения есть история одиночек, входивших единственным оставленным входом, воспроизводя демонстрации заново; сверхформа, не поддающаяся частичному усвоению, выполнила охранную работу, с которой фрагмент не справился, и гегелевские слова о спинозизме как начале всякого философствования описывают не влиятельность доктрины, а устройство порога, проходимого поодиночке. Основание различия лежит глубже слога, в несовпадении ставок: Ницше не верил в полную выразимость истины и доверил учение форме заведомо неполной, перекладывающей завершение на читателя; Спиноза в адекватную выразимость верил и кодифицировал без остатка, защитив выраженное не умолчанием, а плотностью.

Фигура философа-перформанса ^{[2, 21]} получает тем самым парного антипода, и существование двух противоположных режимов одной операции указывает, что перформативность онтологии есть строевое свойство определённого разряда учений — тех, что разрушают условия собственной констативной передачи и потому вынуждены исполняться; очерчивание разряда и систематика режимов составляют задачу, выходящую за пределы статьи. Итог же её допускает запись в одну строку. Скрытность Спинозы, его отказы и посмертная безымянность суть не обстоятельства, при которых создавалась система, а её выводы, сделанные поведением; "Этика" есть трёхслойное целое, в котором теоремы кодифицируют, схолии расчищают и живут, а биография доказывает, — и третий слой, выведенный из первых двух, довершает доказательство там, куда чернила не достают

Статья публикуется в одобренном рецензентами варианте (после получения последней положительной рецензии, рекомендующей рукопись к публикации) с исправлениями автора (внесенными им после получения предварительных рецензий, рекомендующих рукопись к доработке). Все рецензии (включая предварительные рецензии) опубликованы в открытом доступе непосредственно за текстом самой статьи. Все варианты авторских исправлений хранятся в депозитарии издательства и могут быть доступны по требованию уполномоченных организаций.
Прочитать все рецензии на эту статью

Результаты процедуры рецензирования статьи

Рецензент: Горохов Павел Александрович, доктор философских наук; профессор; кафедра "Юриспруденция и гуманитарные дисциплины"; Российская Академия Народного Хозяйства и Государственной службы при Президенте РФ; филиал в Оренбурге

DOI:10.25136/review.37422

Предметом рецензируемой статьи, если судить по названию, заявлен великий труд «Этика», рассмотренный автором сквозь призму перформативной онтологии Спинозы и «как аффективная машина замедленного действия». Статья исследует важную и интересную тему, остающуюся актуальной и для современной истории философии – в нашу эпоху идущей полным ходом деградации и аннигиляции морали. Великий Гёте недаром назвал Спинозу «самым нравственным из всех философов». Автор сразу весьма верно отмечает, что философия Спинозы «сделалась затем тем, что Гегель назвал началом всякой философии». К сожалению, автор четко не обозначил в статье объект и предмет своего исследования, равным образом, как и его цель и задачи. Он пишет лишь, что «статья обосновывает объяснение изнутри: способ, которым «Этика» вошла в мир, - форма её текста, порядок её издания, образ жизни её автора - не претерпевался Спинозой, а был выведен им из собственных теорем с той же необходимостью, с какой теоремы следуют из определений». Автор также пишет, что он разрешает в своей работе вопрос: «в каком регистре вообще может предъявляться учение, разрушившее условия собственной передачи, и предъявлена ли «Этика» - текстом, изданием, жизнью автора - именно в этом регистре». Вполне понимая и даже частично принимая особенности авторского стиля, рецензент должен все же потребовать большей четкости в этой довольно интересной историко-философской работе.
Автор не вполне четко обозначил в самой статье использованную им методологию. Он лишь пишет, что «метод, стало быть, имманентен вдвойне: не только термины системы берутся из неё самой, но и способ её чтения — то, что жизнь и текст суть два проявления одного, - есть её собственное положение, приложенное к ней; проверку составляют пять демаркаций со смежными построениями, от эзотерического письма до практического чтения Делёза». Все это довольно аморфно и опять-таки нуждается в большей четкости. Разумеется, насколько можно судить после внимательного изучения текста статьи, автор применил компаративистский метод, а также способы, с помощью которых реконструируют, интерпретируют и оценивают философские учения прошлых веков, то есть текстологический метод, социально-исторический (контекстуальный), реконструктивный и проблемный методы.
Увы, автор мало касается актуальности исследуемой им проблемы. Разумеется, сам Спиноза не использовал термин «перформативная онтология». Автор предложил современный способ прочтения его системы, который возник в диалоге с философией XX века (особенно с идеями Жиля Делёза). И именно из этого диалога и вырастает актуальность таких исследований. Рецензент хочет также отметить, что выбранный автором исследовательский фокус актуален потому, что он даёт свежий угол зрения: вместо вопроса «что есть бытие?» задаётся вопрос «как бытие действует, как оно производит само себя и связи внутри себя?». И именно этот динамичный взгляд оказывается созвучен вызовам современности.
Рецензент полагает, что данная статья обладает значительной исследовательской новизной для современной истории западной философии. Автор отмечает, что история усвоения учения Спинозы «есть история одиночек, входивших единственным оставленным входом, воспроизводя демонстрации заново». Рецензент полностью согласен с автором, когда он сравнивает учения Спинозы и Ницше и пишет, что «перформативность онтологии есть строевое свойство определённого разряда учений - тех, что разрушают условия собственной констативной передачи и потому вынуждены исполняться». Отмечу, что сам Ницше почтительно относился к Спинозе (о чем пишет автор) и всячески восторгался Гёте, оценку которого спинозизма мы привели выше. Рецензент рекомендует автору более четко и рельефно представить выводы своего исследования.
В рецензируемой статье чувствуется искренняя заинтересованность автора в теме исследования. Из текста можно сделать и о довольно высоком уровне общей и историко-философской эрудиции автора. Логика изложения и подача материала, в целом, отвечают современным стандартам научной статьи по истории философии. Библиография включает 21 важнейшую работу, относящуюся к теме исследования – но лишь на русском языке. А ведь издается авторитетный «Journal of Spinoza Studies» (выходит под эгидой Университета Гронингена), где публикуют довольно интересные исследования.
Статья, по мнению рецензента, способна вызвать интерес не только у специалистов в области современной истории философии, но и у многих российских интеллектуалов. Хотелось бы, чтобы автор провел тщательную редактуру текста, прежде всего, фраз наподобие «Ницше исполняет (?!) учение взрывом формы». Рекомендуется также четко определить объект, предмет, цель и задачи исследования, а также привести в систему выводы. После исправления указанных замечаний и пожеланий рецензируемая статья может быть опубликована в авторитетном научном издании.

Полный текст рецензии на сайте
Национального Института Научного Рецензирования

QR код для проверки
подлинности рецензии

Результаты процедуры повторного рецензирования статьи

Рецензент: Горохов Павел Александрович, доктор философских наук; профессор; кафедра "Юриспруденция и гуманитарные дисциплины"; Российская Академия Народного Хозяйства и Государственной службы при Президенте РФ; филиал в Оренбурге

DOI:10.25136/review.37522

Предметом рецензируемой статьи, если судить по названию, заявлен великий труд «Этика», рассмотренный автором сквозь призму перформативной онтологии Спинозы и «как аффективная машина замедленного действия». Автор поясняет свое понимание термина «перформативная онтология». Это - онтология, «которая в силу собственного содержания не допускает чисто констативного изложения и потому исполняется — в том смысле, в каком исполняют не приказ, а музыкальное произведение или роль: осуществляется в акте, а не сообщается в утверждении, - устройством текста, порядком его обнародования, формой жизни мыслителя». Статья исследует важную и интересную тему, остающуюся актуальной и для современной истории философии – в нашу эпоху идущей полным ходом деградации и аннигиляции морали. Великий Гёте недаром назвал Спинозу «самым нравственным из всех философов». Автор сразу весьма верно отмечает, что философия Спинозы «сделалась затем тем, что Гегель назвал началом всякой философии». В исправленном варианте статьи автор обозначил объект и предмет своего исследования, равным образом, как и его цель и задачи. Автор пишет, что объектом исследования выступает «философия Спинозы, взятая в единстве её текстуального, издательского и биографического бытия; предметом — перформативный способ её предъявления как следствие её собственного содержания». Целью работы является обоснование того центрального тезиса, что форма «Этики», порядок её обнародования и образ жизни Спинозы выведены из теорем системы, а не сопутствуют ей извне. Заявленная цель достигается последовательным решением четырёх задач: «установить парадокс предъявления, к которому приводят теоремы четвёртой части; извлечь из них дозволение аффективного воздействия и восстановить назначенную тексту стратегию; показать её осуществлённой в устройстве книги и в строении биографии; отграничить полученное понятие от смежных построений и сопоставить спинозовский режим перформативности с ницшевским».
В переработанном варианте статьи автор обозначил использованную им методологию. Методологию исследования образуют имманентный анализ, различающий термины системы и способ её чтения внутри самой системы; сравнительно-исторический и контекстуальный подходы, помещающие поступки Спинозы в обстановку эпохи; текстологическая реконструкция и проблемный метод, а в завершающей части — компаративный анализ двух режимов перформативной онтологии. Автор также пишет, что «метод, стало быть, имманентен вдвойне: не только термины системы берутся из неё самой, но и способ её чтения — то, что жизнь и текст суть два проявления одного, - есть её собственное положение, приложенное к ней; проверку составляют пять демаркаций со смежными построениями, от эзотерического письма до практического чтения Делёза».
Автор, говоря об актуальности исследуемой им проблемы, пишет: «Четвёртая часть «Этики» отнимает у истины как таковой каузальную силу, а у адресата — свободу суждения, то есть отменяет оба условия, на которых держится передача учения как утверждения; система, предъявленная в жанре утверждения, рассчитывала бы тем самым на то, что сама упразднила. Возникает разрешаемый в исследовании вопрос: в каком регистре вообще может предъявляться учение, разрушившее условия собственной передачи, и предъявлена ли «Этика» — текстом, изданием, жизнью автора — именно в этом регистре». Разумеется, сам Спиноза не использовал термин «перформативная онтология». Автор предложил современный способ прочтения его системы, который возник в диалоге с философией XX века (особенно с идеями Жиля Делёза). И именно из этого диалога и вырастает актуальность таких исследований. Рецензент хочет также отметить, что выбранный автором исследовательский фокус актуален потому, что он даёт свежий угол зрения: вместо вопроса «что есть бытие?» задаётся вопрос «как бытие действует, как оно производит само себя и связи внутри себя?». И именно этот динамичный взгляд оказывается созвучен вызовам современности.
Рецензент полагает, что данная статья обладает значительной исследовательской новизной для современной истории западной философии. Автор отмечает, что история усвоения учения Спинозы «есть история одиночек, входивших единственным оставленным входом, воспроизводя демонстрации заново». Рецензент полностью согласен с автором, когда он сравнивает учения Спинозы и Ницше и пишет, что «перформативность онтологии есть строевое свойство определённого разряда учений - тех, что разрушают условия собственной констативной передачи и потому вынуждены исполняться». Отмечу, что сам Ницше почтительно относился к Спинозе (о чем пишет автор) и всячески восторгался Гёте, оценку которого спинозизма мы привели выше.
В рецензируемой статье чувствуется искренняя заинтересованность автора в теме исследования. Из текста можно сделать и о довольно высоком уровне общей и историко-философской эрудиции автора. Логика изложения и подача материала, в целом, отвечают современным стандартам научной статьи по истории философии. Библиография включает важнейшие работы, относящиеся к теме исследования, на русском и английском языках. Рецензент рекомендует автору использовать в его дальнейших исследованиях авторитетный «Journal of Spinoza Studies» (выходит под эгидой Университета Гронингена), где публикуют довольно интересные исследования.
Статья, по мнению рецензента, способна вызвать интерес не только у специалистов в области современной истории философии, но и у многих российских интеллектуалов. Рецензируемая статья может быть опубликована в авторитетном научном издании.

Полный текст рецензии на сайте
Национального Института Научного Рецензирования

QR код для проверки
подлинности рецензии