Федерализм и этнокультурное многообразие (конституционно-правовой аспект)

Мочалов Артур Николаевич ORCID: 0000-0003-2502-559X кандидат юридических наук доцент, кафедра конституционного права, Уральский государственный юридический университет им. В. Ф. Яковлева 620137, Россия, Свердловская область, г. Екатеринбург, ул. Комсомольская, 21 Mochalov Artur PhD in Law Associate Professor, Department of Constitutional Law, Ural State Law University named after V. F. Yakovlev 620137, Russia, Sverdlovsk region, Yekaterinburg, Komsomolskaya str., 21 artm84@gmail.com Другие публикации этого автора

Введение. Под федерализмом принято понимать принцип территориальной организации государства, согласно которому законодательная компетенция в стране разделена на два уровня – общегосударственный (федеральный) и региональный (субфедеральный), причем оба уровня государственной власти организационно и функционально обособлены друг от друга; субъекты федерации обладают политической самостоятельностью в вопросах своей компетенции и вправе участвовать в принятии решений на общегосударственном уровне через механизмы конституционного представительства ^[1]; ^{[2, p. 6–7]}; ^[3]; ^{[4, c. 112–113]}. Такое понимание федерализма, в целом традиционное для конституционно-правовой науки, фокусирует внимание на «механике» функционирования федеративных институтов – как разграничивается компетенция между федерацией и ее субъектами, каким образом взаимодействуют правительства различных уровней или распределяются государственные финансы.

В тени механики федерализма подчас остается его анатомия – социальные взаимодействия, лежащие в основе той или иной федеративной системы и определяющие ее уникальность. Неповторимость каждой федерации и ее институтов обусловлена социальным пространством, в котором она возникает и развивается. Если оно характеризуется культурной и политической неоднородностью и связанными с ней противоречиями, федеративный инструментарий часто используется для поиска компромиссов, урегулирования разногласий и достижения баланса между государственным единством с одной стороны и сохранением самобытности и защитой интересов различных социальных групп – с другой. Практика федерализма в условиях этнокультурной сегментации общества неоднозначна: в одних странах она оказалась довольно эффективной, в других не выдерживала испытаний и приводила к противоположным результатам ^[5]. В связи с этим актуальным направлением в исследовании федерализма видится изучение его потенциала в управлении этнокультурным многообразием и урегулировании противоречий между различными этническими группами.

В литературе проблематика соотношения федерализма и этнокультурного многообразия в основном обсуждается в контексте этнического (национального) федерализма ^{[6; 7; 8]}. Вместе с тем, как будет показано в статье, связь между федерализмом и этнокультурным многообразием является значительно более сложной и не исчерпывается одной лишь проблематикой этнического федерализма.

В работах ряда авторов получил распространение функциональный подход к федерализму: он рассматривается не только как принцип или форма территориальной организации государства, но и как способ улаживания межнациональных конфликтов, преодоления культурных и политических расколов, обеспечения мирного сосуществования различных этнокультурных общностей в одном государстве ^{[9; 10; 11]}. С. Чоудри, говоря о предназначении федерализма, приходит к выводу, что он предоставляет территориальным коллективам преимущества объединения (unity), не навязывая при этом единообразия (uniformity) на многообразное население ^{[12, p. 169]}. Дж. Кинкейд определяет федерализм как «режим управления, обеспечивающий определенную степень единства при сохранении определенной степени многообразия» ^{[13, p. xxiv]}.

И. А. Алебастрова отмечает, что современные государства вынуждены уделять значительное внимание «обеспечению межнационального и межрелигиозного мира, а также сохранению всех народов, их культуры во всех ее проявлениях, культурного многообразия, т. е. солидарности во взаимоотношениях народов» ^{[14, c. 38]}. Поэтому исследование возможностей федерализма в поддержании социальной солидарности в условиях этнокультурной неоднородности актуально не только с академической, но и с практической точки зрения. Важным при этом представляется установление пределов возможного использования федеративного инструментария в этнически неоднородных государствах, а также условий, при которых использование такого инструментария позволит достичь целей управления этнокультурным многообразием.

Правовые средства федерализма для управления многообразием

Провозгласив себя в 1918 г. «федерацией советских национальных республик» на основе «свободного союза свободных наций», Российское государство на конституционном уровне признало обусловленность федеративного устройства национально-территориальной неоднородностью общества. В советской государственно-правовой традиции национальный федерализм рассматривался как форма реализации народами права на самоопределение. Этот подход сохранился и в конституционном праве современной России, Основной закон которой в ст. 5 провозглашает равноправие и самоопределение народов в числе основополагающих принципов федеративного устройства. Т. Я. Хабриева, рассматривая федерацию как форму самоопределения этнических общностей путем их объединения в союз, отмечает, что «создание этнических субъектов федерации не только обеспечивает этносу возможность самостоятельного осуществления отнесенных к этому уровню власти государственных полномочий, но и способствует решению разнообразных национальных проблем, связанных с использованием национального языка, развитием национальной культуры, сохранением традиционного образа жизни» ^{[15, c. 141]}.

Советский опыт структурирования государственной территории по национальному признаку впоследствии был в той или иной степени использован в Китайской Народной Республике, Индии, Эфиопии и ряде других стран с выраженной этнической территориальной сегментацией.

В западной доктрине осмысление федерализма в условиях культурных различий связано в первую очередь с концепцией защиты меньшинств. В 1960–1980-е гг. в русле этой концепции сформировалось демократическая интерпретация федерализма, согласно которой федерализм позволяет «превратить» группу, проживающую концентрированно в том или ином регионе и составляющую меньшинство в масштабах государства, в региональное большинство, обеспечивая тем самым возможность для нее (ее членов) реализовать политическое влияние на решение публичных дел на региональном уровне, исходя из своих специфических интересов, с учетом национальных и иных традиций и потребности в сохранении собственной идентичности, языка и культуры ^[16]. В результате этнический регион, наделенный статусом субъекта федерации, становится выразителем и защитником интересов соответствующей этнокультурной общности.

Европейская комиссия за демократию через право (Венецианская комиссия) в изданном в 1994 г. докладе «The protection of minorities in federal and regional states: consolidated report based upon studies carried out in relation to Austria, Belgium, Canada, Germany, Italy, Spain and Switzerland» (CDL-MIN(1994)001rev2) отметила, что «когда меньшинство само по себе становится большинством в субъекте федерации или регионе, оно косвенно получает преимущества от [разграничения] компетенции и от участия в работе центрального правительства» (часть III). Примечательно, что к этому выводу эксперты пришли, невзирая на случившийся незадолго до этого демонтаж ярких представителей этнического федерализма – Советского Союза и Чехословакии.

В этническом субъекте федерации решения, принимаемые на региональном уровне в рамках форм непосредственного и представительного народовластия, так или иначе будут коррелировать с волей локального большинства в соответствии с принципами мажоритарной демократии ^{[17, c. 56]}. В условиях разграничения компетенции, являющегося краеугольным камнем всякой федеративной системы, этническая группа получает возможность влиять на принимаемые решения, обеспечивать реализацию своих интересов в политической и культурной сферах.

Другой неотъемлемый признак и инструмент федерализма – участие субъектов федерации в осуществлении федеральной власти (например, через «верхнюю» палату федерального парламента или посредством консультативных межправительственных механизмов) – направлен на вовлечение представителей регионов (и, соответственно, связанных с ними этнических групп) в формирование надэтнической политической коалиции на федеральном уровне.

Этнический федерализм: продолжающиеся дискуссии

Многими российскими исследователями федерализма отстаивается точка зрения, что этнический критерий образования территориальных единиц затрудняет нормальное функционирование федеративных институтов и создает повышенные риски сепаратизма и сецессии ^{[18, c. 149]}; ^[7]. В подтверждение этого тезиса приводятся широко известные кейсы распавшихся этнических федераций. Впрочем, другие авторы не менее убедительно перечисляют федеративные государства (такие, как Индия, Канада или Бельгия), которые – несмотря на существующие внутренние противоречия и даже попытки сецессий – продолжают существовать и развиваться ^{[8; 19]}.

Этнокультурная сегментация общества, положенная в основу территориального устройства, действительно может создавать повышенные риски устойчивости федерации и функционирования государственных институтов. Однако делать на одном лишь этом основании выводы о наличии у этнического федерализма «врожденных» пороков и о несовместимости федерализма и этничности преждевременно.

Во-первых, политические расколы между этнорегиональными сегментами чаще всего возникают задолго до установления федеративной формы государственного устройства. Федерализм же выступает лишь формой юридической институционализации политических реалий. Более того, в некоторых ситуациях федерализм может оказаться вынужденным ответом на раскол, «нежеланным ребенком», которого государство может принять крайне неохотно, лишь осознав неизбежность распада государства при отказе от уступок. Во-вторых, длительное совместное проживание различных групп в составе единого федеративного государства со временем может приводить к сглаживанию межгрупповых трений и формированию устойчивой общегосударственной идентичности. Так произошло, например, в Швейцарии, где федерализм, обусловленный этнолингвистической сегментацией общества ^{[20, c. 75–77]}, стал своеобразной национальной идеей, «надконституционынм принципом», объединяющим культурно неоднородные сообщества в государственный союз ^[21]. В-третьих, сами федеративные институты не являются чем-то жестким и раз и на всегда заданным: со временем они претерпевают изменения, обретая способность адаптироваться под вызовы этнокультурного многообразия и повышая собственный запас прочности перед лицом социальных конфликтов.

Одним из адаптированных вариантов федерализма можно назвать постконфликтный федерализм ^[12], цель которого заключается в том, чтобы прекратить военное противостояние между конфликтующими сегментами общества на условиях сохранения государственной целостности, отказа от сепаратизма и сложения оружия, но с одновременным предоставлением соответствующему этническому региону широкой автономии и гарантий учета его интересов.

Характерной особенностью постконфликтного федерализма является скромная роль федерального центра в системе разграничения компетенции. Политическое доминирование в данном случае смещается в пользу субъектов федерации, которые в обмен на отказ от сепаратизма получают самые широкие полномочия, позволяющие, по замечанию американского политолога и правоведа Д. Горовица, «этническим конкурентам жить максимально обособленно, поддерживая при этом существование единого государства» ^{[22, c. 26]}. Примерами постконфликтных федераций с высокой степенью децентрализации и слабым федеральным центром являются Босния и Герцеговина, Ирак.

Цель постконфликтного федерализма в основном ограничивается созданием условий для прекращения вооруженного противостояния. Ценой этого является конституционализация этнических различий и юридическое признание de facto самостоятельности этнического региона, в чем-то даже его неподконтрольности федеральному центру. Например, индийским штатам Нагаленд и Мизорам, образованным соответственно в 1963 и 1987 гг. в качестве компромисса в урегулировании вооруженных этнических конфликтов, Конституцией Индии (статьи 371А и 371G) было предоставлено право не применять федеральные законы, вступающие в противоречие с местными религиозными и социальными обычаями. Ослабление федерального центра и предоставление этническому региону подобного права «вето» не способствует реинтеграции такого субъекта в федерацию и в будущем может способствовать возобновлению сепаратизма. Так, в последнее время усилилась риторика по поводу выхода Республики Сербской из состава Боснии и Герцеговины – федерации, институты которой также действуют в логике постконфликтного федерализма.

В качестве инструмента интеграции народов и населяемых ими этнических регионов в конституциях постконфликтных федераций могут закрепляться не известные классическим территориальным федерациям инструменты участия различных этнических групп в работе федеральных органов власти. Например, в Конституции Боснии и Герцеговины предусматривается коллективное президентство (ст. V), включающее представителей сербской, боснийской и хорватской групп. Равное представительство каждой из трех этнических общностей предусмотрено и в нижней палате федерального парламента – Палате народов (п. 1 ст. IV).

Идея представительства различных сегментов общества и центральных органах государства не нова. Долгое время она реализуется, например, в Швейцарии, где п. 4 ст. 175 Конституции предусматривает принцип «соразмерного представительства местностей страны и ее регионов» при формировании Союзного совета – «верховного руководящего и исполнительного органа Союза», состоящего из семи членов. Несмотря на то, что Основной закон страны прямо не предписывает конкретного числа представителей той или иной группы в составе указанного органа, в швейцарской конституционной практике сложилась формула, согласно которой в Союзном совете должны быть представители немецкой, французской и итальянской языковых групп.

Швейцарский опыт представительства различных групп на федеральном уровне был использован в Бельгии, где регионализация, а впоследствии федерализация стали вынужденным ответом на усиливавшиеся противоречия между французской и фламандской общинами. В настоящее время Конституция Бельгии предусматривает равное представительство французской и нидерландской языковых групп в правительстве и высших судебных инстанциях, а также образование соответствующих лингвистических групп в федеральном парламенте, каждая из которых в соответствии с ч. 1 ст. 43 обладает правом отлагательного вето на законопроект, если он способен «нанести серьезный ущерб отношениям между сообществами».

Однако далеко не все конфликты могут быть урегулированы путем установления федеративного принципа организации территории государства. Условием и предпосылкой федерализма, ограничивающей пределы его использования, является способность и готовность конфликтующих сторон сесть за стол переговоров для поиска компромисса и достижения мира. Это условие практически невыполнимо, например, в острой фазе конфликта. Федерализация страны с образованием этнических регионов и ослаблением центральной власти может в этом случае только усилить центробежные тенденции и сецессионистские настроения и усугубить противоречия, справиться с которыми федеральный центр будет уже не в состоянии. Даже если удастся достичь согласия в краткосрочной перспективе, в будущем федерализм может обусловить новый виток конфликта. Д. Горовиц в связи с этим замечает, что решение об установлении федеративных начал может оказаться запоздалым и принести больше вреда, чем пользы. В то же время он признаёт, что во многих ситуациях федерализм – если бы был применен на начальных стадиях конфликта – мог бы предупредить его переход в фазу активного противостояния ^{[22, c. 27]}.

Еще одно ограничение возможности использования этнического федерализма связано с недостаточной развитостью в стране демократических институтов и неспособностью этнической группы, «получившей» собственный субъект федерации, следовать на его территории демократическим принципам. Юридическое связывание этнической группы с определенной территорией в этом случае чревато ростом ксенофобии как на бытовом уровне, так и в публичной сфере. Члены титульной этнической группы, получившей «собственную» политико-территориальную единицу, могут воспринять это как наличие у них исключительного права на свой регион, признание привилегированного положения по отношению к остальным (нетитульным) этнокультурным общностям, живущим на той же территории. Притязания титульной этнической группы на особый статус могут обернуться установлением этнократического режима и этнической сегрегацией. Многие исследователи, выступающие с критикой этнического федерализма, приводят в качестве наиболее весомого аргумента именно риск этнизации региональной политической власти.

Однако подобная трактовка статуса титульной группы не может рассматриваться как порок этнического федерализма, поскольку она искажает само существо федеративной формы государственного устройства. Здесь мы имеем дело с явлением, которое можно охарактеризовать как «парадокс титульнрой группы». В действительности во всяком субъекте любой демократической федерации первичным коллективным субъектом – носителем региональной политической власти является не титульный этнос, а все население субъекта федерации – безотносительно этнической принадлежности, религии или языка и вне зависимости от того, по какому критерию образован данный субъект. Здесь нет противоречия с выдвинутым выше тезисом, о том, что в этническом субъекте федерации решения, принимаемые на региональном уровне, соответствуют интересам доминирующей в нем группы. Существование правовых механизмов обеспечения интересов титульной группы не превращает этнический регион в атрибут или владение одной лишь этой группы и не может оправдывать исключение из демократического процесса представителей иных групп, тем более их дискриминацию. Более того, если рассматривать федерализм как демократический способ защиты многообразия, то логичным будет вывод, что многообразие должно поддерживаться не только на федеральном уровне, но и в каждом регионе, в том числе в тех, которые образованы по этническому критерию. Далеко не всегда представители этнической группы, имеющей «собственный» регион, готовы признать эту аксиому и следовать ей при осуществлении публичной власти.

Критика часто звучит и в адрес российского федерализма, который также имеет этнический (национальный) характер. Однако российской федерализм не следует рассматривать упрощенно. Как и в других этнических федерациях, установление федеративных начал в России во многом было вынужденной мерой, направленной на поиск компромиссов во имя сохранения государственной целостности. Сказанное справедливо для событий как 1918 года, когда возникла Российская Федерация, так и для 1993 года, когда в условиях конституционных преобразований Российское государство вновь столкнулось с вызовами этнического сепаратизма. Закрепление в Конституции Российской Федерации 1993 г. особого статуса республик (государств) стало своеобразной уступкой в пользу региональных этнополитических элит, выдвигавших требования суверенитета. Сохранение федерализма – со значительными уступками в пользу этнических регионов – позволило не допустить обострения многих конфликтов. После принятия Конституции Россия некоторое время продолжала идти по пути постконфликтного федерализма, предоставляя субъектам Федерации, требовавшим больше самостоятельности, расширенную компетенцию путем заключения договоров. С начала 2000-х годов курс сменился: Российская Федерация становилась все более централизованной и симметричной за счет постепенной отмены привилегий, которыми ранее пользовались отдельные республики. При этом федерализм не утратил своей значимости в управлении этническим многообразием.

Россия является одним из самых сложных в мире государств с точки зрения этнического и языкового многообразия. По этой причине Конституция РФ характеризует российский народ как «многонациональный» (ст. 3), провозглашает принцип равноправия и самоопределения народов (ст. 5), постулирует идею гражданского мира и согласия (преамбула), гарантируя каждому свободно определять и указывать свою национальную принадлежность, пользоваться родным языком, получать доступ к культурным ценностям. В результате конституционной реформы 2020 г. положения Основного закона дополнились гарантией государственной защиты культурной самобытности всех народов и этнических общностей, этнокультурного и языкового многообразия (ч. 2 ст. 69). Из этого следует, что многообразие для России – не просто статистическая особенность ее населения, а одна из фундаментальных конституционных ценностей, идейная характеристика российского общества. С учетом того, что многие народы проживают в России концентрированно в границах исторически сложившихся местностей и регионов, можно сказать, что федерализм (с сохраняющимися у него этническими чертами) служит пространственным воплощением идеи многообразия, одним из ее политико-правовых символов.

Федерализм также продолжает сохранять значимость в связи с тем, что значительная часть полномочий в области управления многообразием остается за органами государственной власти субъектов РФ. Так, республики в составе Российской Федерации могут устанавливать государственные языки; другие субъекты могут определять языки с официальным статусом. В результате этого те или иные языки могут получать особый статус и повышенную защиту на региональном уровне. За органами субъектов РФ закреплены полномочия по принятию мер, направленных на укрепление гражданского единства, межнационального и межконфессионального согласия, сохранение этнокультурного многообразия народов Российской Федерации, проживающих на территории субъекта, защиту прав национальных меньшинств, профилактику и предупреждение экстремизма и межнациональных (межэтнических) конфликтов, достижение межнационального и межконфессионального согласия (п. 43 ч. 1 ст. 44 Федерального закона от 21 декабря 2021 г. № 414-ФЗ «Об общих принципах организации публичной власти в субъектах Российской Федерации»). Органы публичной власти субъектов РФ также наделены полномочиями в сфере защиты нематериального культурного наследия народов (ст. 8 Федерального закона от 20 октября 2022 г. № 402-ФЗ «О нематериальном этнокультурном достоянии Российской Федерации»).

Названные выше риски этнического федерализма, безусловно, актуальны и для России. Их преодоление сегодня во многом реализуется за счет формирования общегражданской российской идентичности, основанной на общих для всех народов России традиционных ценностях, не восприимчивых к культурным различиям. При этом поиск альтернатив существующему этнотерриториальному устройству страны также остается частью исследовательской повестки. Два десятилетия назад многими крупными отечественными исследователями федеративных отношений активно отстаивалась идея деления территории Российской Федерации на 40–50 округов или «губерний» ^{[23, c. 245–274]}. Высказывалось мнение, что отказ от национального критерия в федеративном устройстве позволит устранить угрозу сепаратизма и восстановить единое правовое пространство. Несмотря на то, что сегодня проблема сецессии не является столь актуальной для России, какой она была в 1990-е годы, идеи отказа от этнического критерия структурирования территории все еще высказываются в науке. Но насколько подходит территориальный федерализм для этнически неоднородных государств?

Территориальный (неэтнический) федерализм в условиях этнокультурного многообразия

Ограничения в применении этнического федерализма могут создать иллюзию того, что более предпочтительным, если не идеальным, является федерализм, который принято называть территориальным. При территориальном федерализме этнокультурный состав населения не имеет юридического значения для целей деления территории на субъекты: линии внутренних границ определяются географическими или историческими факторами, соображениями экономической целесообразности или государственной безопасности, но не линиями межкультурных разрывов.

Классическом примером территориальное федерации являются Соединенные Штаты Америки – притом, что это государство тоже характеризуется этнокультурной пестротой. Вместе с тем, говоря о США и о других бывших заокеанских колониях европейских метрополий, население которых прирастало главным образом за счет мигрантов из Старого Света и привезенных из Африки рабов, следует обратить внимание на важную особенность ситуации, сложившейся в этих странах и обусловившей появление в них федерализма «мигрантского» типа. Представители различных этнокультурных общностей проживают в подобных государствах, как правило, дисперсно. Местности, где обосновывались переселенцы, зачастую выбирались ими в результате случайного стечения обстоятельств; территория еще не была наполнена для них культурными смыслами и символами, не обладала исторической значимостью и не хранила память предков. Поэтому борьба за территорию – даже если таковая случалась – не приобретала этнического измерения.

Что касается коренных жителей – аборигенов, – то их притязания в отношении исконных земель заключались в сохранении исключительного контроля над природными ресурсами, но не в установлении политического контроля и реализации суверенной власти. По этой причине индейцы не рассматривались белыми завоевателями в качестве политических конкурентов. Представляя собой очевидно слабую сторону в спорах за территории, они изгонялись со своих земель, подвергались принудительному переселению, насильственной ассимиляции, а иногда и физическому истреблению ^{[24; 25]}. По этой причине этнический федерализм не представлял практической значимости для решения «индейского вопроса».

Таким образом, формировавшийся в США и других федерациях Нового Света (Мексике, Австралии, Бразилии, Аргентине) поликультурный социум не создавал предпосылок для возникновения устойчивой политической связи между этнокультурными общностями и географическими пространствами, что позволило проводить внутренние границы между субъектами безотносительно особенностей расселения этнических групп. Мигрантский тип федерализма оказался территориальным лишь постольку, поскольку в перечисленных странах отсутствовала региональная этнокультурная сегментация, способная вызвать проявления этнонационализма и сепаратизма.

В свете этих рассуждений становится понятно, почему территориальный федерализм оказался непригоден для Канады, которая стоит особняком в ряду мигрантских федераций. Вся история этой федерации – во многом история противостояния англоканадской и франкоканадской общин. Здесь сформировался более глубокий разрыв между противоборствующими этнокультурными группами, каждая из которых связывала свою историческую судьбу с определенными территориями в составе Канады. Корнями проблема уходит в XVIII век: в 1763 г. в результате военного захвата права на Квебек, населенный франкоканадцами, перешли Британской короне ^{[26, c. 153]}. Границы между завоеванным Квебеком и соседними британскими колониями – Нью-Брансуиком и Онтарио – были проведены без учета этнокультурного состава населения, в результате чего франкоканадская община оказалась разорванной, сохранив большинство лишь в Квебеке (к которому были присоединены некоторые территории с англоговорящим населением). Официальным языком объединенной Канады был провозглашен английский. Эти события вызвали серьезный протест франкоканадцев и, вероятно, обусловили укоренение этнических оснований территориальных притязаний. Акт о Британской Северной Америке 1867 г. (официально изданный только на английском языке) обходил стороной вопрос об официальных языках Канады и прямо не закреплял этнокультурный критерий территориального деления страны. Некоторые языковые уступки в пользу Квебека содержались только в статьях 93 и 133 Акта. В течение длительного времени канадские власти старались не придавать значения существующей в стране региональной сегментации, рассчитывая на то, что в будущем культурные границы между языковыми общностями сотрутся, а политические разногласия утратят актуальность. Однако «франкоканадский вопрос» сам собою так и не разрешился, а во второй половине XX века стал еще более острым: «тихая революция» 1960-х годов в Квебеке заставила правительство страны всерьез отнестись к реалиям этнокультурного многообразия.

Особенности Канады позволяют высказать предположение о существовании пределов использования территориального федерализма. Попытки провести внутренние границы так, чтобы они не совпадали с линиями этнокультурного размежевания, в разных частях мира встречали сопротивление и не приводили к желаемому результату, если этническая группа обладала развитым национальным сознанием, а ее лидеры – достаточным потенциалом использовать данный ресурс для мобилизации местного населения на организованное сопротивление. Например, попытка индийского правительства раздвинуть границы штата Пенджаб настолько, чтобы этнорелигиозная группа сикхов не получила в нем численного доминирования, привела к череде кровавых событий, кульминацией которой стало убийство в 1984 г. премьер-министра Индии Индиры Ганди сикхом-телохранителем. Индийский Союз был вынужден – хотя не сразу и неохотно – пойти на уступки этническим сепаратистам и принять требования образовать моноэтнический штат Пенджаб путем выделения из его состава населенной индуистами Харьяны).

Возвращаясь к дискуссиям о российском федерализме, следует поддержать С. В. Нарутто, которая, критикуя предложения по переходу России к модели территориальной федерации, отметила, что «такие подходы представляются оптимальными исключительно для идеальной модели, но в реалиях отечественной жизни они… спровоцируют жесткое сопротивление национальных субъектов РФ» ^{[27, c. 86]}.

Выводы. Мировой конституционный опыт федерализма в этнически неоднородных государствах настолько разнообразен, что позволяет сделать вывод о существовании большого числа способов использования федеративного инструментария для управления этнокультурным и языковым многообразием.

Для минимизации негативных последствий во многих современных федерациях этнокультурный критерий территориального деления дополняется другими конституционными механизмами, обеспечивающими представительство этнических групп в органах власти и защиту прав меньшинств, а также формирование единой общегражданской идентичности, способной сглаживать внутренние противоречия. Важным при этом является то, что федерализм, используемый для управления этнокультурным многообразием, должен признавать и поощрять многообразие не только на федеральном уровне, но и в каждом из регионов, в том числе в этнических регионах, которые чаще всего не являются моноэтническими. Изучение механизмов обеспечения многообразия на уровне этнических регионов представляется важным направлением дальнейших исследований.

Статья публикуется в одобренном рецензентами варианте (после получения положительной рецензии, рекомендующей рукопись к публикации) с исправлениями автора (внесенными им после получения замечаний редактора, если такие были). Рецензия опубликована в открытом доступе непосредственно за текстом самой статьи. Все варианты авторских исправлений хранятся в депозитарии издательства и могут быть доступны по требованию уполномоченных организаций.
Прочитать рецензию на эту статью

Результаты процедуры рецензирования статьи

Рецензент: Агамагомедова Саният Абдулганиевна, доктор юридических наук, кандидат социологических наук; доцент; сектор административного права и административного процесса; Институт государства и права Российской академии наук

DOI:10.25136/review.34370

Рецензия
на статью «Федерализм и этнокультурное многообразие (конституционно-правовой аспект)»

Журнал: Юридические исследования

Предмет исследования.
Предмет исследования включает в себя анализ использования федеративного инструментария для управления этнокультурным многообразием.
Положения автора призваны обощить мировой конституционный опыт федерализма в этнически неоднородных государствах, выявить преимущества использования федеративного инструментария для решения этнических и культурных проблем в многонациональных государствах.

Методология исследования.
Методология исследования в тексте научной статьи специально не выделена и не раскрыта, но содержание статьи свидетельствует об использовании автором сравнительно-правового и исторического методов, методов систематизации и классификации, формально-логического метода и метода юридической интерпретации, проблемного метода.

Актуальность.
Актуальность темы исследования сомнений не вызывает. Определение возможностей и преимуществ федерализма для достижения национального и культурного согласия в многонациональных государствах имеет важное теоретическое (развитие теории этнического конституционализма) и практическое (нивелирование межэтнических, межконфессиональных и иных социальных конфликтов в многонациональных государствах) значение.

Научная новизна.
Работа обладает определенной степенью новизны. Новыми видятся положения автора о сложности возможных моделей соотношения федерализма и этнокультурного многообразия, которые не ограничиваются концепцией этнического (национального) федерализма. Автором выделяются правовые средства федерализма для управления этническим многообразием, развивается теория этнического федерализма, в том числе и в направлении обоснования его пределов и ограничений, определяются особенности территориального (неэтнического) федерализма в условиях этнокультурного многообразия.

Стиль, структура и содержание.
Стиль изложения материала в рецензируемой статье научный, содержание изложено последовательно и логично. Структура статьи представляется обоснованной, верной и включает помимо введения и заключения три самостоятельных раздела, позволяющих структурировать содержание статьи.
Ценность статье придает обращение автора не только к действующей Конституции РФ, но и к конституционному опыту советского периода (стр.2).

Библиография.
Библиография исследования представлена 27 источниками, среди которых 10 источников на иностранном языке, их количество и качество представляется достаточным. В числе источников, использованных в статье, работы ведущих специалистов в области конституционного права (Хабриева Т.Я., Чиркин В.Е., Саломатин А.Ю. и др.)

Апелляция к оппонентам.
Апелляция к оппонентам в научной статье прослеживается. Автор цитирует Т.Я. Хабриеву, которая, рассматривая федерацию как форму самоопределения этнических общностей путем их объединения в союз, отмечает, что «создание этнических субъектов федерации не только обеспечивает этносу возможность самостоятельного осуществления отнесенных к этому уровню власти государственных полномочий, но и способствует решению разнообразных национальных проблем, связанных с использованием национального языка, развитием национальной культуры, сохранением традиционного образа жизни» (стр. 2).
Автор обращается к позиции Д. Горовица, который замечает, что решение об установлении федеративных начал в отдельных случаях может оказаться запоздалым и принести больше вреда, чем пользы (стр. 5).
Представляет интерес обращение автора к конституционному опыту таких многонациональных и иных федеративных государств как Босния и Герцеговина, Ирак, Швейцария, США, КНР и другие.

Выводы и интерес для читательской аудитории.

Статья может быть рекомендована к опубликованию в журнале «Юридические исследования».
Интерес читательской аудитории к представленной на рецензирование статье может быть проявлен, прежде всего, со стороны специалистов в области конституционного права. Статья может быть полезна как для научных работников, преподавательской аудитории, аспирантов, так и для государственных служащих, представителей различных органов публичной власти, политиков.

Полный текст рецензии на сайте
Национального Института Научного Рецензирования

QR код для проверки
подлинности рецензии