Китаизированный марксизм как философия модернизации

Хань Ифэн ORCID: 0009-0007-0642-5383 кандидат философских наук аспирант; факультет гуманитарных и социальных наук (ФГСН); Российский университет дружбы народов им. П. Лумумбы 117198, Россия, г. Москва, Обручевский р-н, ул. Миклухо-Маклая, д. 19 Han YiFeng PhD in Philosophy Postgraduate student; Faculty of Humanities and Social Sciences; P. Lumumba Peoples' Friendship University of Russia 19 Miklukho-Maklaya str., Obruchevsky district, Moscow, 117198, Russia ifenhan@yandex.com Другие публикации этого автора

Введение

Актуальность исследования обусловлена возрастающим значением Китая как самостоятельного центра глобального экономического, технологического и идеологического развития. Усиление роли КНР в мировой политике и формирование альтернативной модели модернизации требуют философского осмысления теоретических оснований китайского пути. Китаизированный марксизм в данном контексте выступает не только официальной идеологией, но и концептуальной рамкой, через которую интерпретируются реформы, технологическая стратегия и институциональные преобразования XXI века.

Особую значимость приобретает анализ трансформации классических категорий исторического и диалектического материализма в условиях цифровой экономики, научно-технологической конкуренции и перехода к модели высококачественного развития. В современной научной дискуссии реформы КНР нередко трактуются как отход от марксизма, что порождает необходимость уточнения их философского основания.

Исследование китаизированного марксизма как философии модернизации позволяет прояснить внутреннюю логику китайской модели развития, выявить специфику соединения рынка и государства, традиции и инновации, а также оценить ее значение для сравнительного анализа альтернативных путей модернизации в XXI веке.

Научная разработанность темы: Проблематика китаизированного марксизма и философских оснований модернизации КНР получила широкое освещение в российской и зарубежной научной литературе. Исследования О.Н. Борох и А.В. Ломанова ^[1], Д.Б. Калашникова, В.А. Скосырева ^[7] анализируют трансформацию производительных сил, интернационализацию китайской экономики и изменение стратегических приоритетов развития в контексте глобальной конкуренции.

В сборнике «45 лет экономических реформ в КНР» ^[10] и коллективной монографии «Китайская Народная Республика: политика, экономика, культура» ^[3] раскрываются институциональные и экономические аспекты реформенного курса.

Идеологическое и философское измерение китаизации марксизма рассматривается в работах А.В. Лукина ^[5], Ли Сяочжоу ^[4], Ю. Юаньцзе ^[11], а также в коллективной монографии «Современная идеология КНР» ^[8]. Зарубежные исследования (J.-N. Ducange, N. Sperber ^[16]; G. Zhang, A. Zhang ^[28]; X. Hu ^[24] и др.) акцентируют внимание на синтезе марксистской теории и китайской традиции.

Концепция новых качественных производительных сил подробно разработана в трудах B. Ren, H. Guo ^[26], H. Liang, W. Huang ^[19], Z. Liu ^[20] и др., где анализируется ее экономический и теоретический потенциал. При этом философская интерпретация китаизированного марксизма как целостной концепции модернизации остается недостаточно систематизированной, что и определяет исследовательскую задачу настоящей работы.

Методологическая основа. Методологическую основу исследования составляют принципы историко-философского и системного анализа, позволяющие рассматривать китаизированный марксизм в динамике его становления и институционализации.

Применение историко-генетического подхода дает возможность проследить эволюцию китайской интерпретации марксизма от маоистского этапа к реформенной модели и современному дискурсу XXI века.

Сравнительный анализ используется для сопоставления классической версии диалектического и исторического материализма с их китайской интерпретацией в условиях экономических реформ и технологической модернизации.

Дискурсивный анализ официальных программных документов, включая материалы XX съезда КПК, позволяет выявить нормативно-ценностные основания современной идеологической конструкции.

В работе также применяются элементы политико-экономического анализа, направленные на интерпретацию концепции новых качественных производительных сил, роли государства и инструментального понимания рынка.

Комплексное сочетание данных методов обеспечивает целостное рассмотрение китаизированного марксизма как философии модернизации и стратегического развития.

Источниковую базу исследования составляют российские и зарубежные научные публикации, коллективные монографии, материалы академических конференций, а также официальные программные документы КНР и аналитические материалы международных организаций.

Российский сегмент представлен трудами О.Н. Борох и А.В. Ломанова ^[1], Д.Б. Калашникова ^[2], В.А. Скосырева ^[7], М.Ф. Ткаченко ^[9], В.А. Ясинского и М.Ю. Кожевникова ^[12], а также коллективными изданиями Института Китая и современной Азии РАН ^{[3; 6]}. Данные работы позволяют раскрыть трансформацию производительных сил, стратегию технологического суверенитета и институциональные особенности китайской модели развития.

Философско-идеологический аспект опирается на исследования А.В. Лукина ^[5], Ли Сяочжоу ^[4], Ю. Юаньцзе ^[11], материалы журнала Marxism & Reality ^{[21; 22]}, а также коллективную монографию «Современная идеология КНР» ^[8]. В качестве официального источника используется текст доклада XX съезду КПК ^[17].

Зарубежная академическая литература (B. Ren, H. Guo ^[26]; H. Liang, W. Huang ^[19]; Z. Liu и др. ^[20]; J.-N. Ducange, N. Sperber ^[16]; G. Zhang, A. Zhang ^[28]) обеспечивает теоретический анализ концепции новых качественных производительных сил, политической экономии реформ и философских оснований китайского марксизма.

Совокупность указанных источников позволяет комплексно рассмотреть китаизированный марксизм как идеологическую, экономическую и философскую основу модернизации КНР.

Результаты и обсуждение

Диалектика традиции и инновации в современной китайской интерпретации марксизма

Китаизация марксизма не сводится к переводу западной теории на китайскую почву. Речь идет о длительном историко-философском процессе, в котором марксизм постепенно включался в культурную и политическую ткань Китая, переосмыслялся в зависимости от конкретных задач эпохи и институционализировался как идейная основа модернизационного проекта.

Этот процесс демонстрирует особую форму диалектики, где традиция не отрицается, а преобразуется, а инновация не разрушает историческое наследие, а перерабатывает его.

Китайская рецепция марксизма изначально не была механическим заимствованием. Уже в период Мао Цзэдуна происходит радикальное смещение акцента классического марксизма.

Если в европейской традиции субъектом исторического действия выступал индустриальный пролетариат, то в китайских условиях решающая роль отводится крестьянству.

В своем исследовании Ху Сяомин отмечает, что трансформация классических марксистских категорий в Китае сопровождалась переосмыслением роли аграрного слоя в революции и адаптацией теории классовой борьбы к структуре полуколониального общества ^{[24, с. 667]}.

Эта адаптация не была произвольной. Она вытекала из исторических условий Китая первой половины XX века. Марксизм в маоистской интерпретации сохранил материалистическую основу, но получил новую социологическую конфигурацию. Диалектика классового противоречия стала рассматриваться не только как экономический процесс, но как инструмент мобилизации национально-освободительного движения.

В статье Ж.-Н. Дюканжа и Н. Спербера подчеркивается, что марксизм в Китае с самого начала выступал как «вездесущий» идейный ориентир, который не утрачивал своего статуса даже в период последующих реформ ^{[16, с. 11]}.

Это указывает на то, что маоистская версия марксизма не была временной политической риторикой, а стала частью институциональной структуры.

Одновременно китайский марксизм впитывает элементы традиционной философии. В работе Г. Чжан и А. Чжан отмечается, что конфуцианские представления о гармонии и коллективной ответственности были интегрированы в марксистское понимание социальных отношений ^{[28, с. 1–2]}.

Следовательно, уже на этапе Мао происходит не разрушение традиции, а ее переопределение в новых категориях.

Маоистская модель демонстрирует особую форму диалектики. Противоречие понимается не только как борьба, но как механизм формирования нового человека и новой социальной структуры. В этом смысле китайская интерпретация сохраняет революционность, но связывает ее с культурной трансформацией.

Период реформ Дэн Сяопина часто трактуется как отход от марксизма. Однако анализ показывает более сложную картину. Дэн не отказался от социалистической цели, а изменил методы ее достижения.

В статье Синьвэнь Чжан отмечается, что в реформенную эпоху социализм стал пониматься как совокупность целей и средств, где рынок рассматривается как инструмент, а не как ценность сам по себе ^{[29, с. 810–812]}.

Формула «социализм с китайской спецификой» означала признание рыночных механизмов в рамках стратегического руководства государства.

Материал Всемирного экономического форума подчеркивает преемственность между маоистским этапом и реформами. Отмечается, что экономический рывок после 1978 года опирался на инфраструктурные и индустриальные основы, созданные в предыдущий период ^[18].

Тем самым реформы предстали как продолжение, а не отрицание предыдущего этапа.

Диалектика здесь приобретает управляемый характер. Противоречие между планом и рынком не устраняется, а включается в единую систему.

В исследовании Ху и соавторов подчеркивается, что метод «переходить реку, нащупывая камни» выражает прагматическую адаптацию марксистской теории к национальным условиям ^{[24, с. 665–666]}.

Это не отказ от диалектики, а ее практическая конкретизация.

Особенно важно, что в этот период усиливается идея социальной стабильности. В отличие от классической марксистской модели, где конфликт рассматривается как двигатель истории, китайская версия делает акцент на гармонизации противоречий.

В статье Г. Чжан подчеркивается, что коллективное благо и социальная взаимосвязанность интерпретируются как основа человеческой природы ^{[28, с. 2]}.

Подводя итог, диалектика перестает быть исключительно конфликтной и приобретает форму балансировки.

Современный этап характеризуется институционализацией китаизированного марксизма. В исследовании Чжунчэнь Чжан анализируется эволюция политического дискурса от Мао до Си. Автор выделяет три черты: адаптация, популяризация и продолжение ^{[30, с. 1–2]}.

Это свидетельствует о том, что современный дискурс не отрывается от исторической линии.

В докладе XX съезду КПК подчеркивается необходимость «адаптации марксизма к китайскому контексту и требованиям времени» ^[17].

Формулировка указывает на двойную задачу: сохранение теоретического ядра и обновление содержания.

Примечательно, что в докладе многократно упоминается «социализм с китайской спецификой» как фундаментальная рамка ^[17].

Это демонстрирует закрепление марксизма в качестве официальной философии модернизации.

В журнале Marxism & Reality подчеркивается, что «мысль Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой новой эпохи» рассматривается как инновационное развитие марксизма ^[22].

Здесь марксизм выступает не как догма, а как развивающаяся система.

В отличие от революционного акцента Мао и прагматического подхода Дэна, современный этап делает упор на технологическое и институциональное обновление. В исследовании Г. Чжан отмечается, что китайский марксизм стремится связать индивидуальные цели с коллективным благом в условиях глобализации ^{[28, с. 3]}.

Следовательно, марксизм институционализируется как философия модернизации, где инновация понимается как часть исторического процесса, а не как разрыв.

Если рассматривать китаизированный марксизм сквозь призму философии, становится заметно, что его диалектика отличается от классической западной версии. В работе Ху и соавторов говорится о синтезе марксистской теории и традиционных философских методов ^{[24, с. 668]}.

Этот синтез формирует особый тип исторического мышления.

Традиция в китайской модели не выступает как препятствие модернизации. Она рассматривается как ресурс.

Конфуцианская идея гармонии трансформируется в принцип социальной устойчивости. Диалектика перестает быть исключительно логикой отрицания и становится логикой интеграции.

В статье Ж.-Н. Дюканжа отмечается, что в XXI веке марксизм в Китае переживает новый подъем, особенно после 2012 года ^{[17, с. 12]}.

Это свидетельствует о стремлении укрепить теоретическую основу модернизации.

Диалектика в китайском варианте оказывается не только методом анализа противоречий, но и инструментом управления ими. Противоречие не доводится до разрушения системы, а включается в стратегию долгосрочного развития.

Одной из отличительных черт китайской интерпретации является приоритет стабильности. В докладе XX съезду подчеркивается необходимость «сосредоточиться на внутренней политической стабильности» ^[17].

Это указывает на стратегический характер диалектики.

Если классический марксизм акцентировал революционное преодоление, то китайская модель делает ставку на постепенное преобразование.

В материале Всемирного экономического форума отмечается, что модернизация Китая сопровождалась «государственно направляемой модернизацией» ^[18].

Это подтверждает управляемый характер трансформаций.

Китайская версия марксизма не разрушает традицию, а включает ее в структуру модернизации. Она не отказывается от противоречий, но стремится их регулировать. Диалектика здесь означает не только борьбу, но и согласование. Модернизация понимается как исторически непрерывный процесс, где прошлое не отвергается, а перерабатывается.

В этом заключается философская особенность китаизированного марксизма: он превращает марксизм из революционной теории разрыва в стратегию цивилизационного развития, где традиция и инновация находятся в состоянии динамического равновесия.

Философское обоснование экономических реформ в КНР в XXI веке

Экономические реформы Китая в XXI веке нередко интерпретируют как отход от классических принципов марксизма. Однако анализ представленных источников позволяет увидеть иную логику: реформирование рассматривается не как ревизия социалистического проекта, а как его теоретическое углубление и практическая адаптация к новой стадии развития.

Ключ к пониманию китайских реформ лежит в теории производительных сил. В статье Хаогуана Ляна и Вэй Хуана подчеркивается, что концепция «производительных сил нового качества» представляет собой дальнейшее развитие марксистской политической экономии применительно к китайским условиям ^{[19, с. 52]}.

Авторы прямо указывают, что новая концепция углубляет марксистское понимание развития производительных сил, переводя акцент с количественного роста на качественную трансформацию.

Здесь принципиален переход от экстенсивной модели, основанной на масштабировании производства и использовании дешевой рабочей силы, к инновационной экономике, где научно-технологический прогресс становится ядром развития. В работе отмечается, что «наука и технологии являются первичной производительной силой» и что инновация выступает «первичным двигателем» модернизации ^{[19, с. 50–51]}

Формула напрямую соотносится с марксовым тезисом о развитии производительных сил как историческом условии изменения общественных отношений.

Один из наиболее дискуссионных аспектов реформ - допущение рыночных механизмов. Однако китайская интерпретация рассматривает рынок инструментально.

В статье В.А. Ясинского и М.Ю. Кожевникова подчеркивается, что Китаю удалось сформировать инновационную среду, «в которой главную роль играют рыночные механизмы при сохранении руководящей роли государства» ^{[12, с. 196]}.

Это сочетание указывает на философскую установку: рынок не автономен, он встроен в стратегическую рамку.

Аналогичную логику фиксирует Б. Рен, анализируя «два чуда» Китая - быстрый экономический рост и долгосрочную социальную стабильность. Автор связывает их с «комбинацией государственной способности и масштабирования рынков под руководством партии» ^{[25, с. 17]}.

Такой подход соотносится с концепцией «первичной стадии социализма». Китайская экономическая мысль исходит из признания исторической незавершенности социалистического строительства. Рыночные механизмы допускаются как средства ускоренного развития производительных сил. Их ценность определяется не собственной логикой прибыли, а вкладом в общественное развитие.

В сборнике «45 лет экономических реформ в КНР» подчеркивается, что реформы не означали отказа от социалистических ориентиров, а стали формой модернизации экономики в новых условиях ^{[10, с. 2–3]}.

Экономическая политика интерпретируется как инструмент достижения долгосрочных стратегических целей.

Философская особенность китайских реформ проявляется в понимании государства. Б. Рен отмечает, что приверженность руководству партии выступает политической гарантией экономического развития ^{[25, с. 18]}.

Государственная способность рассматривается как условие координации рынков и обеспечения социальной стабильности.

В статье Д.Б. Калашникова подчеркивается, что Китай перешел к новой модели развития, где искусственный интеллект и технологическая инфраструктура становятся самостоятельными факторами производства ^{[2, с. 21–22]}.

Однако эта трансформация осуществляется в рамках промышленного суверенитета и национальной стратегии. Инновации не отпускаются на самотек, они направляются через государственные программы.

Концепция «двойной циркуляции», анализируемая В.А. Скосыревым, демонстрирует ту же логику. Экономическая политика сочетает внутреннее развитие и внешнюю интеграцию, при этом усиливается акцент на внутреннем потреблении и технологической самостоятельности ^{[7, с. 115]}.

Экономика подчиняется задаче устойчивости и независимости.

Здесь проявляется важный философский момент: государство в китайской модели не исчезает по мере развития рынка, а усложняется. Оно становится координатором технологической модернизации, стратегом в сфере инноваций и гарантом социальной стабильности.

XXI век знаменует переход к новому типу развития. Хаогуан Лян и Вэй Хуан описывают производительные силы нового качества как сочетание цифровых, зеленых и высокотехнологичных характеристик ^{[19, с. 51–52]}.

Подчеркивается переход от количественного к качественному росту.

В статье М.Ф. Ткаченко отмечается, что прежняя модель, основанная на дешевой рабочей силе и внешних инвестициях, приводила к зависимости от зарубежных технологий и рынков ^{[9, с. 24]}.

Современный этап ориентирован на самодостаточность и модернизацию.

В работе В.А. Ясинского и М.Ю. Кожевникова акцентируется борьба за технологический суверенитет как ключевая задача XXI века ^{[12, с. 196–197]}.

Научно-технологическое развитие рассматривается как условие преодоления зависимости от западных рынков технологий.

Экономическая модернизация тем самым получает философское измерение. Она становится не просто стратегией роста, а формой исторического самоутверждения. Развитие производительных сил нового качества мыслится как шаг к национальному возрождению.

Философская рамка реформ включает телеологию - представление о целенаправленном историческом движении. В статье Ли Сяочжоу анализируется ценностная система социализма с китайской спецификой, в которой сочетаются традиционные добродетели и установки официальной социалистической доктрины ^{[4, с. 90–91]}.

Экономическое развитие связывается с социальной справедливостью и коллективизмом.

Переход к модели «высококачественного развития», о котором пишет В.А. Скосырев, сопровождается акцентом на устойчивости и координации интересов ^{[7, с. 111]}.

Экономика подчиняется более широкой цели - укреплению национального потенциала и обеспечению общественного благосостояния.

Концепция «двух чудес», описанная Б. Реном, соединяет экономический рост и социальную стабильность ^{[25, с. 18]}.

Стабильность становится не побочным эффектом роста, а равноправной целью. Это соответствует идее «общего процветания», где экономическая эффективность и социальная гармония взаимосвязаны.

Экономическая политика, таким образом, не автономна. Она включена в историческую телеологию - в проект национального возрождения и модернизации.

Анализ показывает, что реформы XXI века не отказываются от марксизма. Они переосмысливают его ключевые категории:

- производительные силы трактуются через инновацию и технологию;

- рынок понимается как средство развития;

- государство сохраняет стратегическое руководство;

- модернизация рассматривается как исторический этап социалистического строительства.

В работе о китаизации марксизма подчеркивается, что философские принципы марксизма обретают новые формы, обеспечивающие социальную устойчивость и технологический прогресс ^[6].

Это формулировка точно отражает характер реформ.

Китайская экономическая модель демонстрирует особую форму диалектики. Противоречие между планом и рынком не снимается через отрицание одного из элементов. Оно преобразуется в динамическое взаимодействие. Производительные силы развиваются, отношения производства постепенно адаптируются. Исторический процесс мыслится как управляемая эволюция.

Экономика в китайской модели подчинена исторической цели - модернизации и укреплению национального суверенитета. Именно в этом состоит философское обоснование реформ. Они не отходят от марксизма, а расширяют его горизонты, соединяя теорию производительных сил, государственное стратегирование и рыночные инструменты в единую концепцию развития.

Экономическая модернизация предстает как условие социалистического строительства. Рынок - средство. Государство - координатор. Производительные силы - движущая сила. Историческая цель - национальное возрождение. В этой логике реформы XXI века оказываются не ревизией марксизма, а его специфической китайской эволюцией.

Классический диалектический материализм формировался в индустриальную эпоху. Его понятийная сетка строилась вокруг фабричного производства, материального труда, классовых противоречий и антагонизма капиталистических отношений. Противоречие разворачивалось в сфере собственности и распределения. Технология выступала фактором, но не самостоятельным философским полем.

Переосмысление диалектического материализма в контексте технологического развития Китая

В китайском дискурсе XXI века происходит сдвиг. Диалектика перемещается в пространство технологической модернизации, цифровых платформ, научных прорывов и глобальной конкуренции. Это не отказ от диалектического материализма, а его реконфигурация. Производительные силы вновь оказываются в центре анализа, но их содержание меняется.

Концепция «новых качественных производительных сил» формулируется как развитие марксистской теории производительных сил. Б. Жэнь и Х. Го подчеркивают, что теория новых качественных производительных сил «значительно развивает марксистскую теорию производительных сил» и открывает «новые горизонты» для построения самостоятельной экономической системы знаний Китая ^{[25, с. 20]}.

Авторы связывают формирование новых качественных производительных сил с внутренней противоречивой динамикой самих производительных сил ^{[26, с. 21]}.

Особенно показательно описание логики «наука – технологии – индустрия – производительные силы», где научные достижения интегрируются в новые отрасли, формируя качественный скачок в структуре экономики ^{[26, с. 22]}.

Диалектика становится процессом преобразования знаний в материальную силу.

В этом пункте возникает рабочая гипотеза: китаизированный марксизм трансформирует диалектический материализм в философию управляемой технологической эволюции. Противоречие не исчезает, но приобретает иной характер. Оно регулируется через стратегическое планирование и институциональные механизмы.

В статье Бянь Кэбина и Гуань Фэна утверждается, что цифровая цивилизация представляет собой новую форму практики развития производительных сил и требует переосмысления их качественного состояния ^{[13, с. 146–147]}.

Авторы обращаются к историческому материализму, подчеркивая необходимость анализа взаимодействия цивилизационной формы и производительных сил ^{[13, с. 148]}

Это принципиальный момент. В индустриальной парадигме материальность ассоциировалась с физическим производством. В цифровой парадигме материальность включает алгоритмы, инфраструктуры данных, искусственный интеллект.

Статья Хунмэй Чэнь и Жуй Су подчеркивает, что марксистский взгляд на науку и технологию рассматривает научный прогресс как важнейшую движущую силу развития общества ^{[14, с. 73–74]}.

В китайской интерпретации эта позиция получает стратегическое измерение. Независимые инновации объявляются основой национального развития.

Диалектика переносится в область науки и технологии. Противоречие разворачивается между технологической зависимостью и технологическим суверенитетом. Это уже не антагонизм капиталиста и рабочего, а конкуренция научно-технологических систем.

А.В. Лукин анализирует концепцию «китаизации марксизма» и подчеркивает, что китайское руководство открыто признает необходимость модернизации марксистской теории с учетом специфики современного этапа ^{[5, с. 71–72]}.

Диалектика здесь приобретает цивилизационное измерение. Китайская идеология рассматривает собственную модель как новую форму цивилизации, сформированную на основе марксизма, но адаптированную к историческим условиям.

Ю. Юаньцзе показывает, что внешнеполитические идеи Си Цзиньпина основываются на историческом и диалектическом материализме, сочетая его с традиционной культурой ^{[11, с. 77–78]}.

Это соединение придает диалектике стратегический характер.

Противоречие переносится в сферу глобального технологического соперничества. В монографии «Производительные силы и китайские отношения» подчеркивается, что обновление стратегии реформ связано с необходимостью ответа на новые вызовы мировой экономики ^{[1, с. 120–121]}.

Диалектика становится инструментом анализа международной среды. Материальные противоречия выражаются в технологических санкциях, ограничении доступа к рынкам, борьбе за стандарты и инновации.

Следовательно, противоречие не исчезает. Оно меняет форму. Классовый конфликт уступает место конкуренции национальных производительных сил.

Классический диалектический материализм содержал революционный импульс. Противоречие предполагало качественный скачок через разрушение старых отношений.

В китайской версии XXI века диалектика сохраняет категорию противоречия, но акцент смещается на управляемость процесса. В статье о новых качественных производительных силах подчеркивается необходимость теоретического обобщения практического опыта для руководства «новыми практиками развития» ^{[26, с. 20]}.

Технологическое развитие рассматривается как последовательный, институционально направляемый процесс. В статье Лиу Чжицяна указывается, что новые качественные производительные силы способствуют высококачественному развитию через механизмы координации и управления ^{[20, с. 2]}.

Диалектика здесь работает как метод стратегического управления. Противоречия не доводятся до разрушительной фазы, а интегрируются в план модернизации.

Рабочая гипотеза о трансформации диалектического материализма в философию управляемой технологической эволюции находит эмпирическое подтверждение. Китайский дискурс не отказывается от материализма. Он сохраняет тезис о первичности материальной базы, но наполняет ее новым содержанием.

Технология становится главным полем диалектики. Цифровая инфраструктура, искусственный интеллект, биотехнологии - все это включается в категорию производительных сил. Материальность расширяется, диалектика усложняется.

В сборнике «Китайская Народная Республика: политика, экономика, культура. 2022» подчеркивается значение информационно-цифровой сферы для развития страны ^{[3, с. 203]}.

В статье Тяньяна Гао говорится, что новые качественные производительные силы становятся ключевым фактором перехода к высококачественному развитию ^{[15, с. 491–492]}.

Это позволяет интерпретировать технологическое развитие как историческую необходимость. В рамках диалектического материализма развитие производительных сил всегда выступало условием трансформации общества. Китайская интерпретация переносит этот принцип в сферу цифровой экономики и глобальной конкуренции.

Технологический суверенитет становится философской категорией. Он выражает стремление обеспечить самостоятельность материальной базы. Противоречие между зависимостью и автономией становится движущей силой модернизации.

Материальная база больше не ограничивается индустриальным производством. В нее включаются цифровые инфраструктуры, искусственный интеллект, биотехнологии, научные платформы. Производительные силы начинают мыслить не только как совокупность средств труда и рабочей силы, но и как сеть знаний, алгоритмов, данных. Это изменение не отменяет материализм, а уточняет его предмет.

Противоречие, которое в классической версии разворачивалось преимущественно в сфере классовых отношений, смещается в область технологического соперничества и глобальной конкуренции.

Историческая динамика фиксируется через напряжение между зависимостью и суверенитетом, инновацией и отставанием, интеграцией и автономией. Диалектика по-прежнему описывает движение через противоречие, но само поле противоречия трансформируется. Диалектика приобретает стратегический характер.

В этом контексте диалектика приобретает стратегическое измерение. Она не исчезает, не смягчается и не подменяется прагматикой управления. Скорее, она встраивается в долгосрочную программу модернизации.

Противоречия не доводятся до разрушительного предела, а становятся объектом осознанного регулирования.

Центральной категорией выступают новые качественные производительные силы. Их описывают как результат внутренней противоречивой динамики развития науки, технологий и промышленности и одновременно как объект стратегического планирования ^{[26, с. 21–22]}. В этом двойственном статусе уже содержится важный сдвиг: противоречие не только констатируют, но и проектируют траекторию его разрешения.

Диалектика перестает ассоциироваться исключительно с революционным разрывом. Она начинает функционировать как метод стратегического развития, ориентированный на инновацию, технологическую самостоятельность и долгосрочную модернизацию. Развитие мыслится не как серия катастрофических переломов, а как последовательная перестройка структуры производительных сил.

Заключение

Проведенный анализ показывает, что китаизированный марксизм выступает не как отказ от классической традиции, а как ее последовательная историческая трансформация в условиях модернизации.

На разных этапах развития - от маоистской мобилизационной модели к реформенной прагматике Дэн Сяопина и к современному стратегическому дискурсу - марксизм сохранял статус теоретического ядра, одновременно адаптируясь к меняющимся социально-экономическим задачам.

В XXI веке данная трансформация получает технологическое измерение. Концепция новых качественных производительных сил переводит марксистскую теорию развития в пространство цифровизации, инноваций и глобальной конкуренции.

Диалектика сохраняет категорию противоречия, однако ее содержание смещается от революционного разрыва к стратегически управляемой эволюции. Противоречия рассматриваются не как основание деструкции системы, а как источник направляемого преобразования.

Тем самым китаизированный марксизм формируется как философия модернизации, соединяющая исторический материализм, государственное стратегирование и технологическое развитие. Он превращает марксизм из теории социального разрыва в концепцию цивилизационного развития, где традиция и инновация, рынок и план, стабильность и трансформация включены в единую логику исторического движения.

Статья публикуется в одобренном рецензентами варианте (после получения положительной рецензии, рекомендующей рукопись к публикации) с исправлениями автора (внесенными им после получения замечаний редактора, если такие были). Рецензия опубликована в открытом доступе непосредственно за текстом самой статьи. Все варианты авторских исправлений хранятся в депозитарии издательства и могут быть доступны по требованию уполномоченных организаций.
Прочитать рецензию на эту статью

Результаты процедуры рецензирования статьи

Рецензент: Желтикова Инга Владиславовна, кандидат философских наук; доцент, зав. кафедрой; кафедра философии и культурологии; Орловский государственный университет имени И.С. Тургенева

DOI:10.25136/review.33875

Предметом исследования статьи, как следует из ее названия, выступает китаизированный марксизм. Из контекста статьи можно заключить что этим термином автор обозначает переинтерпретацию марксистской теории китайскими теоретиками прошлого и настоящего, в частности в вопросах трактовки гегемона исторического развития и понимания диалектики. Однако, автор не дает собственного определения термина «китаизированный марксизм», не поясняет его возникновения, не останавливается на объяснении широты его использования. Что не позволяет читателю понять насколько данный термин принят в исследовательской литературе, а его введение обосновано.
Свою методологию исследования, автор связывает с использованием историко-философского, системного, историко-генетического и сравнительного анализа, что должно позволить проследить эволюцию марксистской мысли в Китае от маоистского этапа до современного дискурса «новой эпохи». Дискурсивный анализ программных документов и политико-экономический подход к концепции «новых качественных производительных сил» обеспечивают комплексный характер работы.
Актуальность исследования, с одной стороны, не вызывает сомнений и обусловлена возрастающей ролью Китая как самостоятельного центра глобального развития. В ситуации, когда реформы КНР зачастую трактуются как отход от марксизма, автор обоснованно ставит задачу прояснить их философские основания. С другой стороны, философская работа явно проигрывает, если ее актуальность ограничивается политическими соображениями. Автор не ставит перед собой задачу и не рассматривает вклад китаизированного марксизма в развитие марксистской теории, что является недостатком статьи. Ключевые «признаки» китаизированного марксизма – аграрный сектор как гегемон исторического развития вместо пролетариата и диалектика, трактуемая как не борьба противоположностей, а ориентацию на стабильность – очень сомнительные с точки зрения классического марксизма тезисы. Они бы могли стать хорошей темой для философской дискуссии, если бы автор не ограничивал свой интерес исключительно практической сферой применения философии.
Научная новизна работы видится в нескольких аспектах. Во-первых, автор предлагает рассматривать китаизированный марксизм не как механическое заимствование или ревизию западной теории, а как длительный историко-философский процесс, в рамках которого марксизм был органично интегрирован в культурную и политическую ткань Китая. Во-вторых, новизна заключается в выявлении специфической диалектики китайской модели, где акцент смещается с революционного разрыва на управляемую эволюцию и гармонизацию противоречий. В-третьих, глубокий анализ концепции «новых качественных производительных сил» позволяет автору показать, как диалектический материализм реконфигурируется в философию технологического суверенитета и стратегического развития, где главным полем противоречия становится глобальное научно-технологическое соперничество.
Стиль статьи в целом соответствует требованиям, предъявляемым к научным публикациям в области социально-философского знания. Однако, ее отличает некоторая апологитичность по отношению к исследуемому философскому направлению. Отсутствие критического разбора основных установок китаизированного марксизма не позволяет в полной мере признать исследование не ангажированным. При этом работа отличается логичностью аргументации и стройностью композиции. От введения, где обоснована актуальность, через детальный разбор диалектики традиции и инновации, философского обоснования реформ и трансформации диалектического материализма, автор подводит читателя к демонстрации востребованности китаизированного марксизма в практике государственного строительства. Текст написан хорошим академическим языком, что облегчает восприятие сложного материала.
Структура и содержание работы полностью соответствуют заявленной проблематике. Каждый раздел вносит свой вклад в раскрытие главной темы, а обилие ссылок на авторитетные источники подтверждает глубину проработки вопроса.
Библиография статьи включает 30 наименований, среди которых фундаментальные работы ведущих российских китаеведов (О.Н. Борох, А.В. Ломанова, А.В. Лукина), актуальные коллективные монографии Института Китая и современной Азии РАН, а также обширный пласт современной зарубежной литературы, включая статьи в высокорейтинговых журналах, посвященные концепции «новых качественных производительных сил» и философским основаниям китайского марксизма. Такой репрезентативный список источников свидетельствует о высокой степени научной добросовестности автора.
Апелляция к оппонентам присутствует в тексте имплицитно. Автор не вступает в прямую полемику, но постоянно ведет диалог с существующими в науке точками зрения, в частности, с трактовкой китайских реформ как «отхода от марксизма». Правда, при этом, заранее признает теоретическую и практическую полезность рассматриваемого философского течения.
Статья, несомненно, будет интересна и полезна широкому кругу специалистов: философам, политологам, экономистам, а также всем исследователям, занимающимся изучением современных идеологических процессов, альтернативных моделей модернизации и трансформации марксистской теории в XXI веке.

Полный текст рецензии на сайте
Национального Института Научного Рецензирования

QR код для проверки
подлинности рецензии