Рус Eng Cn Перевести страницу на:  
Please select your language to translate the article


You can just close the window to don't translate
Библиотека
ваш профиль

Вернуться к содержанию

Культура и искусство
Правильная ссылка на статью:

О возможности визуального представления идей и вербальных содержаний

Розин Вадим Маркович

доктор философских наук

главный научный сотрудник, Институт философии, Российская академия наук

109240, Россия, Московская область, г. Москва, ул. Гончарная, 12 стр.1, каб. 310

Rozin Vadim Markovich

Doctor of Philosophy

Chief Scientific Associate, Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences 

109240, Russia, Moskovskaya oblast', g. Moscow, ul. Goncharnaya, 12 str.1, kab. 310

rozinvm@gmail.com
Другие публикации этого автора
 

 

DOI:

10.7256/2454-0625.2021.9.36439

Дата направления статьи в редакцию:

11-09-2021


Дата публикации:

30-09-2021


Аннотация: В статье на примерах выставочных произведений искусства, живописи и музыкального движения обсуждается возможность визуального воплощения идей и вербальных содержаний. Автор сопоставляет два этапа развития искусства: в начале ХХ столетия, когда были популярны идеи космизма и многие художники считали, что они могут своим творчеством ускорить наступление нового мира, и в настоящее время, для которого характерен пессимизм в связи с кризисом модерна. Анализируются примеры художественных произведений, характерных для каждого этапа, обсуждается, почему в начале прошлого века художникам удавалось визуально представить сложное вербальное содержание и идеи, а в настоящее время это удается с большим трудом.   Автор выделяет два способа визуализации вербальных содержаний ‒ произведения с концептуальными вербальными пояснениями, все же не позволяющие органично синтезировать визуальный и вербально-понятийный планы, и сложную работу по концептуализации вербальных нарративов. В качестве кейса для уяснения второго способа выбрано театрально-музыкальное-танцевальное действие, спроектированное и реализованное психологом Аидой Айламазьян. Предлагается анализ этого способа как перспективного для решения проблемы визуального воплощения идей и вербальных содержаний. Автор утверждает, что для решения подобных задач нужно, учитывая доступные художнику визуальные выразительные средства, возможную зрительскую аудиторию, собственные эстетические установки, выстроить концепцию художественной реальности замысляемого произведения.


Ключевые слова:

искусство, произведение, понимание, интерпретация, визуальный, вербальный, воплощение, концепция, эстетика, содержание

Abstract: Using the examples of displayed works of art, painting and music, this article discusses the ability of visual representation of ideas and verbal contents. The author compares two stages in the development of art: the early XX century with the popular were popular ideas of cosmism and the advent of the new world; and the present time characterized by pessimism due to the crisis of modernism. Analysis is conducted on the examples of artworks characteristic of each stage. The author dwells on why in the beginning of the XX century the artists were able visually create a complex verbal content and ideas, while at the present day it is quite challenging. The article determines two techniques of visualization of verbal contents ‒ works with the conceptual verbal explanations, which still do not allow to organically synthesize visual and verbal-conceptual planes; and complex work on conceptualization of verbal narratives. As the case for clarification of the second method, the author chooses the theatrical-musical-dance action projected and implemented by the psychologist Aida Aylamazyan, and offers the analysis of this technique as promising for solution of the problem of visual representation of ideas and verbal contents. The author believes that solution of such tasks requires creating the concept of artistic reality of the intended work, taking into account available visual means, potential audience, and personal aesthetic attitudes.


Keywords:

art, work, understanding, interpretation, visual, verbal, embodiment, concept, aesthetics, content

Эта мысль периодически посещает художников и искусствоведов. Каким образом изображать невидимое и абстрактный контент, так чтобы зритель смог их увидеть и пережить? Можно ли визуально представить, выразить идею, не имеющую видимого образа, хотя слово «идея» происходит от др.-греч. ἰδέα «вид, понятие, образ» (из праиндоевр. weide- «видеть»)? Вот и мне пришли в голову похожие мысли, когда получил из Гамбурга анонс намечающейся выставки «Stay. Strong. Resilient. Ausschreibung zur Jahresausstellung 2022» («Оставаться. Сильный. Устойчивый. Анонс ежегодной выставки 2022»). В переводе звучит не совсем понятно, но организаторы дают пояснение. «Ориентированный на выставку лозунг – Оставаться. Сильный. Устойчивый. – отсылает к проблеме и феномену нашей устойчивости, его происхождению, последствиям, потенциалу. Как люди справляются с современными кризисами? Как осуществляется индивидуальное кризисное управление в социальной сфере? Какие локальные, глобальные влияния имеют для этого решающее значение? И прежде всего: как люди остаются здоровыми? Но не только нынешняя пандемия – повод еще раз озвучить эту тему. Следующие аспекты могут служить импульсами для художественной работы: Человек по отношению к себе и своему окружению, в борьбе за власть и ресурсы, а также между индивидуальными ритмами, техническим ускорением и повышенным темпом. Какую роль в этом играет феномен устойчивости? Какие стратегии могут быть разработаны из этого, открывает ли это возможность уменьшения социального неравенства? А устойчивость – это симптом или лекарство?» [8]

Вообразим художника или дизайнера, который продумывает это пояснение, чтобы понять, сможет ли он участвовать в намечаемой выставке. Что он увидит, какой образ? С одной стороны, ничего не увидит, с другой – примерно понятно, что хотят от художников организаторы выставки: чтобы были созданы и предъявлены такие художественные произведения, которые помогут зрителям и посетителям выставки справиться с современными вызовами (экологическим кризисом, пандемией, социальной несправедливостью и пр.), помогут сохранить себя и свою психику, найти точку опору в нашем сложном и неопределенном мире, суметь пережить период перемен.

Вспоминаю в связи с этим разговор с Людмилой Голубковой, моим соавтором по проблемам управления [3], инициатором ряда интересных и полезных для страны начинаний и проектов. У меня сейчас, сказала она, проблема – «как в современном мире помыслить жизнь»?

‒ Что ты имеешь в виду, какая здесь проблема?» – спросил я.

‒ «Проблема у меня стандартная для всех, кто активно вовлечен в современную повестку. Как оставаться собой в этом турбулентном мире?.. Даже следующий день не мыслится! Все течет, планирования нет. Люди плавают и плывут. Оестествленное сознание. Но не первобытное, где существует мифомышление. Связь с верхом полностью утрачена… События происходят там, где я. “Там хорошо, где мы есть”. Это моя жизненная позиция. Поэтому реальность у меня одна. Просто моя реальность более обширна, если можно так сказать, чем реальность других людей. Мне все время что-то мерещится за дверью, на которой нарисован очаг папы Карло. Слишком много возможностей».

Интересно, подумал я, «о каком верхе Людмила говорит ‒ Бог, в которого ни я, ни она не верит, или…?). Может быть “верх” ‒ это реальность, которая “мерещится за дверью, на которой нарисован очаг папы Карло”». Интересно, что и я иногда ловлю себя на том, что мне как во сне, привиделась подобная дверь, и вот-вот я пойму самое главное в моей жизни; однако, дверь так и не открывается; знать бы, что за ней скрывается, какая реальность?» [3]

Что-то похожее хотят сказать и спрашивают организаторы выставки, «как сохраниться, быть сильным и устойчивым, остаться собой в этом турбулентном мире», только предлагают сделать это вербальное содержание стимулом и «импульсом для художественной работы», представить это содержание визуально. Вопрос можно ли это сделать, как это сделать? Здесь невольно вспоминается художественная ситуация начала ХХ столетия. Многие люди ожидали завершение старого мира и рождение нового, одни с надеждой, а другие со страхом, как бы все не окончилось настоящим Концом Света. Художники, одними из первых ощущающие приближение чего-то необычного, возможно, катастрофического или наоборот спасительного, создавали произведения, выражающие их ожидания. Вот например, известная картина К.Ф. Юона «Новая планета»

Юон. Новая планета

«Художники той поры, ‒ пишет искусствовед Валентина Бялик, ‒ понимали, что грядёт новая эпоха. Правда, они ещё не понимали, какой она станет. К.Ф.Юон происходящее воспринимал как планетарное явление…. некоторые люди её с восторгом приветствуют, другие как-то пугаются…Есть и такие люди, особенно внизу справа, которые просто пали ниц, придя в ужас от того, что несет эта новая планета… Важно отметить, что она была написана в 21-м году» [9].

Но вот Борис Кустодиев однозначно воспринимает и выражает новый мир (во всяком случае, каким он пришел в Россию).

Кустодиев. Большевик

«В 1920 году Борис Кустодиев пишет “Большевика”, – рассказывает в лекции Бялик. ‒ Причем, в советское время, понятно, образ толковали как героический. Он несёт красное знамя свободы через город и, если хотите, через Россию. События 1917 года Борис Кустодиев встретил с надеждой. Но террор не закончился и через три года. Лозунги о свободе сменились кровавой диктатурой. Надежд не осталось, и мастер переосмыслил события, выразив бессмысленность и беспощадность революции в своём полотне. Борис Михайлович Кустодиев очень боялся последствий смелого выражения идеи своего полотна. Революционные критики не увидели ни тупого выражения лица большевика, ни “кровавой реки”. Критика неожиданно восприняла полотно как манифест революции. Так “Большевик” вошел в историю живописи как классика соцреализма» [10].

Как мы видим, Юону и Кустодиеву удалось создать визуальные образы, выражающие очень абстрактные идеи. Впрочем, в 20-е годы подобные замыслы носились в воздухе, а необходимые для их воплощения компетенции были налицо, причем не только в живописи, но и в музыке. Как выразился однажды Александр Скрябин, «музыка сильна мыслью». Более того, немало художников считали, что их произведения буквально приближают, создают новый мир. «“Мистерия Скрябина, ‒ пишет Б. Ф. Шлецер (речь идет о «Поэме экстаза». ‒ В.Р.), ‒ должна была стать исполнением, осуществлением экстаза, гибели и преображения Вселенной”. Осуществление, а не воспроизведение и вселенский, сверхличный характер этого действия ‒ вот два момента, которые определили развитие Мистерии. В миниатюре план скрябинской Мистерии ‒ история человечества как процесс разделения и погружения духа в материю, принятие природы в Дух, победа над тяжестью, инерцией, разорванностью природного мира и обратное возвращение к единству» [1]. «В записях Скрябина целью и результатом исторической и космической эволюции является экстаз, переживание которого приводит к полной трансформации космоса и в нем ‒ человечества. Он утверждает: “Экстаз есть вершина, есть последний момент, который… разумеет всю историю человечества. Абсолютное бытие осуществляется... в момент завершения Божественного творения, в момент экстаза”... Л.Л. Сабанеев пишет, воспроизводя ту картину, которую Скрябин многократно рисовал своим друзьям: “Самое тайнодействие Мистерии, саму процессуальность ее хода он представлял себе как последовательность переживания всеми участниками в себе самих всей истории процесса падения Духа в материю”... Слово и формы, музыка и все привходящие художественные сущности должны были символизировать последовательные перипетии сознания Духа» [1].

Возможно, космическое и демиургическое мироощущение больших художников того времени способствовало тому, что они справлялись с задачей визуального воплощения идей и вербальных содержаний. Современный художник хорошо ощущает завершение и гибель нашего времени, но не может помыслить будущее. Например, в записных книжках недавно ушедшего от нас архитектора, дизайнера, художника, автора больших выставок 60-70 годов в СССР и небольших в Германии Романа Фаерштейна это уходящее время модерна прекрасно представлено визуально. Вот скажем одна зарисовка, которую я в настоящее время назвал бы «пандемия», а другая ‒ «неожиданный эффект технологии» [7, с. 85, 86, 105].

Из записной книжки Романа Фаерштейна

Гамбург – Москва, 2009 г.

Из записной книжки Романа Фаерштейна, 2011–2012 гг.

Впрочем, есть исключения. Например, современные художники прекрасно изображают Конец Света, вероятно потому, что он должен сопровождаться грандиозными визуальными эффектами, событиями и картинами [11].

Но откликнуться на запросы типа тех, которые изложили в анонсе организаторы гамбургской выставки, очень непросто. Как визуально помыслить, точнее, выразить устойчивость личности в кризисных ситуациях или возможность уменьшения социального неравенства?

Анонс мне прислала из Гамбурга моя тетя Любовь Зимоненко, архитектор и дизайнер. Я ей посоветовал представить на выставку ее картину «Женщины в искусстве современного мира» [7, с. 106], сопроводив ее концептуальным текстом.

Концептуальный текст. «Именно молодые современные женщины, заботящиеся не только о своих супругах и детях, но и о себе, о своем здоровье, красоте и привлекательности будут способствовать преодолению кризиса нашей цивилизации, сохранению жизни на земле, настоящей социальной справедливости. Уже сегодня они идут в авангарде движения за обновление нашей жизни. Женщины планеты не хотят мириться ни с пандемией, ни со средневековыми семейными традициями, ни с деградацией первой своей сильной, но несколько больной на голову, половины».

Но потом я сообразил, что этот прием ‒ разъяснять визуальные образы вербальными нарративами, пусть и концептуальными, во-первых, уже давно известен, во-вторых, плохо схватывает визуальное содержание. Рассмотрим для примера три произведения на тему «выжить после» [12]:

Нетрудно заметить, что в приведенных произведениях, не исключая и мое предложение, визуальные образы существуют сами по себе, а текст (нарратив) сам по себе, причем визуальные образы не передают содержание нарратива. Что же делать, подумал я, рассчитывать только на талант и гений художника? Неужели ничего нельзя посоветовать в плане мысли и дискурса? Но тут я вспомнил замечательное художественное произведение Аиды Айламазьян, которая ведет группы музыкального движения (направление свободного танца, идущее от Айседоры Дункан). В книге «Природа и генезис европейского искусства» я анализировал это произведение.

«6 июля 2005 года в Москве в зале Чайковского в рамках V международного фестиваля аутентичного музыкально-театрального искусства «Московское действо» состоялось исполнение «Поэмы экстаза» Скрябина несколькими коллективами «свободного танца». Поставила танцы директор Центра музыкального движения «Гаптахор» психолог Аида Айламазьян; музыкальному движению она училась у Ольги Кондратьевны Поповой, ученицы и сподвижницы основателя Гептахора Стефаниды Рудневой (1890-1989). Симфоническим оркестром России, исполнявшим «Поэму экстаза», руководил Михаил Аркадьев, известный интерпретатор Скрябина. В танцевальном действе помимо студии музыкального движения «Гептахор» принимали участие еще несколько танцевальных коллективов (Студия художественного движения Центрального Дома ученых РАН, Студия пластического танца «Айседора» при РУДН, Студия эвритмии «Персефона», Театр танца Буто «Odd-dance театр», детский коллектив «Ритм-театр» Колледжа им. Гнесиных).

По мере развития музыки, на сцену выходили коллективы свободного танца, каждый в одежде своего цвета. В соответствии с техникой свободного танца и драматургией произведения участники музыкального действа соединялись парами или группами, рассыпались, создавали вращающиеся круги и хороводы, «распускались» гигантскими цветами, застывали на мгновения, причем глаз успевал в этом сложном движении и круговращении разглядеть что-то напоминающее то античные хороводы, то языческие жесты обращения к солнцу, то трудовые движения, то просто радость танцующего и ничем не скованного человека.

Хотя глаз был прикован к действу, которое разворачивалась на сцене, музыка поэмы воспринималась необыкновенно, по-новому, как будто впервые. Не было нужды, как это нередко бывает в консерватории, удерживать себя в музыке, стараться не пропустить важные музыкальные детали, темы или особенности их разработки. Музыкальное движение дополнительно структурировало музыку Скрябина, вливало в нее энергию, расчищало дорогу для восприятия новой удивительной формы. Зритель, а точнее соучастник действа, действительно, начинал видеть мистерию, которую Скрябин хотел создать музыкой «Поэмы», и тем самым, преобразить слушателя. Вот в ярких алых одеждах светлые силы духа, вот танцоры Буто, тела которых как бы покрыты серой глиной, символизируют тяжелую материю, вот борьба светлых сил духа с материей, вот нисхождение духа в материю и т. д. и т. п.» [4, с. 322-323].

Основной вопрос, который я задавал себе, анализируя это произведение Аиды, каким образом ей удалось визуально воплотить такое сложное содержание, одновременно музыкальное и танцевальное, но также и вербальное, учитывая замыслы и манифесты Скрябина. По моей просьбе, Аида ответила на этот вопрос: «Попытки воплотить музыку Скрябина визуально конечно были, но следует обратить внимание на сам подход ‒ именно в цвете на экране (то есть на плоскости ) построить визуальный ряд. Мне сам подход представляется неверным, потому что цветовая музыка Скрябина ‒ это конечно не плоскость и не экран. Я поняла, что технически задачи цветомузыки с трудом решаются или решаются прямолинейно, с утратой сквозного музыкального содержания, эти соображения побудили меня отказаться от идеи цветомузыки, и я постаралась как бы забыть об этом.

Познакомившись с текстом Скрябинских стихов, я поняла, что лучше забыть и об этом, просто потому что это плохие стихи, а значит не стоит им слишком доверять. Скрябинская музыка несопоставима с ними. Однако сам факт построения текста я сочла важным, так же как и то, что Скрябин строил философские системы, и, по всей видимости, я стала искать в его музыке воплощения неких философских доктрин. И здесь на этой почве музыка Скрябина увиделась совсем не импрессионистичной, как ее описывают многие музыковеды, а довольно концептуальной и символичной. Так удалось выскочить из размыто-размазанного восприятия музыки Скрябина, лишенного сильной формы и завершенности высказывания.

Именно прочувствованный вдруг интеллектуализм Скрябина дал ключ к решению и какие-то открыл шлюзы, освобождавшие от стереотипов, от известных мнений и подходов.

К слову сказать, если это интересно, я заметила, что должна почувствовать невозможность задачи, с которой сталкиваюсь, и только после переживания невозможности, после ощущения поражения и даже краха приходит неожиданная мысль, образ, идея, или какой-то миг ловится, миг точности, миг попадания.

В случае со Скрябиным пришел не миг, не отдельный фрагмент или какое-то ощущение, а вдруг увиделось целиком все произведение как ясно развернутое, последовательное движение мысли, как символическое выражение некоторых теософских (и не только теософских) идей, как очень продуманная и точно просчитанная музыкальная форма, имеющая четкую структуру. И вот эта структура была услышена и обозначена, хотя в то время я еще не знакомилась с партитурой “Поэмы экстаза”. А эта структура оказалась удивительно подходящей к поставленной задаче ‒ включить разные группы в действие, так как явственно выделялись отличающиеся по характеру темы и части, несущие очевидно разные энергии и духовные содержания. Сопоставление этих энергий, представляющих в целом универсум космических и духовных сил, с танцем, с движением, свойственным разным направлениям, неожиданно открыло, что свободный танец в его разнообразных проявлениях, замыслах и опытах также представляет этот универсум человеческого, а может быть и не только человеческого бытия. Идея была найдена. И тогда подумалось, вернее, почувствовалось, что живое выражение этих стихий, присущих каждому из представленных направлений (музыкальное движение, ритмика, Алексеевская гимнастика, эвритмия, буто) в их борьбе и слиянии, противопоставлении и взаимодополнении будет реальным действом, что даст ощущение мистерии как здесь совершающегося события ‒ события объединения людей в танце.

Цветовое решение естественно вытекало из общей концепции: каждой теме как стихии предлагается свой цвет. Соответственно, вместо мелькания цветовых пятен и лампочек, внятное цветовое решение тем и соответственно их музыкальное переплетение должно было дать и цветовые комбинации. И все-таки акцент делался на пластику и выразительность движения, костюм подчинялся движению, обыгрывал его. Поэтому, кстати, полуобнаженные, вымазанные в глине танцоры буто мне показались уместными. Предельная телесность, плотность их танца не нуждается в летучих элементах одежды, не нуждается в прикрытии.

О приемах работы в процессе создания композиции. Моя работа состояла в том, что я предложила концепцию, которая заразила участников. Надо было, чтобы они приняли свою задачу, увидели свою тему в общей структуре, в совокупности и последовательности других тем, соответственно выстроили свое взаимодействие с другими участниками, осознали свою судьбу внутри данного музыкального произведения. А дальше внутри своих тем и частей они могли работать самостоятельно (что и было сделано) ‒ с последующим обсуждением и коррекцией, прежде всего обусловленной необходимостью создать целостность, выстроить общее взаимодействие, проставить ключевые акценты в общей музыкально-пластической драматургии. И еще раз подчеркну, что мы искали смысловые линии движения групп, а не создавали визуальные картинки. Зрелищность как вторичный феномен возникала просто потому, что люди (то есть зрители) понимали, что перед ними происходит.

Неожиданно получила упрек в том, что слишком слаженно двигаются группы для импровизационного танца, что пошли по пути традиционной постановки. На это отвечу, что логика не всегда совпадает с разумом. Доведенная до абсурда идея становится неконструктивной. Люди, объединенные музыкой, общим мировоззрением, подходом, способны найти и принять единое решение, не превращаясь в винтики и колесики. Давая возможность каждому присутствовать индивидуально и сохраняя его индивидуальную пластическую выразительность, каждое музыкальное произведение требует той или иной степени согласованности действий и, в любом случае, объединения усилий, соединения усилий; в противном случае вместо музыки мы будем иметь буйство индивидуальных воль. К сожалению, такая наивная точка зрения существует, якобы отстаивающая свободу личностного самовыражения. Мне представляется, что все-таки личностного выражения будет больше, если удается достичь какого-то осмысленного художественного результата.

Наконец, вопрос о том, можно ли это действо повторить? Повторить пластический и пространственный рисунок движения конечно можно, вопрос состоит в том: можно ли при этом повторить событие? Оказывается, что событие повторить нельзя хотя бы потому, что с тех пор оно не завершено, оно длится, мистерия не закончена. Но возможно в мир стучится следующее событие и тогда важно услышать его зов» [4, с. 335-337].

Продумаем этот замечательный рефлексивный нарратив. Аида как художник имела набор не совсем обычных выразительных средств. Это философские концепции и замыслы Скрябина, его музыка, несколько групп музыкального движения, возможности свободного танца. Для того чтобы с их помощью построить произведение, полноценную художественную реальность, она прежде всего должна была сама понять и истолковать «Поэму экстаза». В свою очередь для этого нужно было построить и для себя и для возможного зрителя концепцию этого произведения. Чем Аида и занялась, критически рассмотрев другие версии «Поэмы», а также мировоззрение и замысел ее автора. Затем под углом реальности музыкального движения она построила особую интерпретацию «Поэмы экстаза» и стала продумывать, каким образом практически реализовать свой замысел и построения.

Иначе говоря, думаю, чтобы воплотить сложное вербальное содержания и идеи в визуальные образы, одного таланта недостаточно (хотя, конечно, иногда случается). Для решения подобных задач нужно, учитывая доступные художнику визуальные выразительные средства, возможную зрительскую аудиторию, собственные эстетические установки, выстроить концепцию художественной реальности задуманного произведения (о художественной реальности см. [4; 5; 6]). Такая концепция, с одной стороны, должна схватывать это сложное вербальное содержание (выявлять и задавать его смыслы), с другой ‒ интерпретировать это содержание в визуальном ключе, с третьей стороны, позволять эти интерпретации воплощать в конкретных художественных произведениях. Да, подобная работа непростая, требующая художественной и мыслительной культуры, но, двигаясь в этом направлении, можно надеяться все же более адекватно ответить на запросы потенциальных гамбургских организаторов выставок или собственные замыслы.

Библиография
1. Емельянов Б.В., Савельева И.П. Музыкальный космизм России // София: Рукописный журнал Общества ревнителей русской философии. Вып. 9. 2006. https://lomonosov.org/article/music_cosmos_russia.htm
2. Голубкова Л.Г, Розин В.М. Философия управления. 2-е изд. – М.: Юрайт, 2018. – 439 с.
3. Розин В.М. — Наша жизнь как проблема современности // Культура и искусство. – 2018. – № 7. – С. 79-90.
4. Розин В.М. Природа и генезис европейского искусства (философский и культурно-исторический анализ). ‒ М.: Голос, 2011. ‒ 397 с.
5. Розин В.М. Учение о сновидениях и психических реальностях – одно из условий психологической интерпретации искусства // Вадим Розин. Природа и генезис европейского искусства (философский и культурно-исторический анализ).– М.: Голос, 2011. – С. 350-374.
6. Розин В.М. Визуальная культура и восприятие. Как человек видит и понимает мир. Изд. 7. – М.: URSS, 2021. ‒ 304 с.
7. Розин В.М. Мир художника Романа Фаерштейна. Жизнь и творчество Любови и Анны Зимоненко. ‒ М.: Новый хронограф, 2019. ‒196 с.
8. https://www.bbk-hamburg.de/category/jahresausstellung/
9. muzei-mira.com/kartini_russkih_hudojnikov/2912-konstantin-fedorovich-juon-novaja-planeta
10. muzei.club/0165-opisanie-kartiny-borisa-kustodieva-bolshevik
11. https://yandex.ru/images/search?p=1&source=wiz&text=конец%20света%20картинки
12. https://yandex.ru/search/?clid=2285101&text=выжить+после+картинки&lr=213
References
1. Emel'yanov B.V., Savel'eva I.P. Muzykal'nyi kosmizm Rossii // Sofiya: Rukopisnyi zhurnal Obshchestva revnitelei russkoi filosofii. Vyp. 9. 2006. https://lomonosov.org/article/music_cosmos_russia.htm
2. Golubkova L.G, Rozin V.M. Filosofiya upravleniya. 2-e izd. – M.: Yurait, 2018. – 439 s.
3. Rozin V.M. — Nasha zhizn' kak problema sovremennosti // Kul'tura i iskusstvo. – 2018. – № 7. – S. 79-90.
4. Rozin V.M. Priroda i genezis evropeiskogo iskusstva (filosofskii i kul'turno-istoricheskii analiz). ‒ M.: Golos, 2011. ‒ 397 s.
5. Rozin V.M. Uchenie o snovideniyakh i psikhicheskikh real'nostyakh – odno iz uslovii psikhologicheskoi interpretatsii iskusstva // Vadim Rozin. Priroda i genezis evropeiskogo iskusstva (filosofskii i kul'turno-istoricheskii analiz).– M.: Golos, 2011. – S. 350-374.
6. Rozin V.M. Vizual'naya kul'tura i vospriyatie. Kak chelovek vidit i ponimaet mir. Izd. 7. – M.: URSS, 2021. ‒ 304 s.
7. Rozin V.M. Mir khudozhnika Romana Faershteina. Zhizn' i tvorchestvo Lyubovi i Anny Zimonenko. ‒ M.: Novyi khronograf, 2019. ‒196 s.
8. https://www.bbk-hamburg.de/category/jahresausstellung/
9. muzei-mira.com/kartini_russkih_hudojnikov/2912-konstantin-fedorovich-juon-novaja-planeta
10. muzei.club/0165-opisanie-kartiny-borisa-kustodieva-bolshevik
11. https://yandex.ru/images/search?p=1&source=wiz&text=konets%20sveta%20kartinki
12. https://yandex.ru/search/?clid=2285101&text=vyzhit'+posle+kartinki&lr=213

Результаты процедуры рецензирования статьи

В связи с политикой двойного слепого рецензирования личность рецензента не раскрывается.
Со списком рецензентов издательства можно ознакомиться здесь.

Автор рецензируемой статьи делится с читателем своими размышлениями о том, каким образом содержание высказывания или текста можно представить с помощью визуального образа. Разумеется, эта проблема возникает только в том случае, если само содержание является сложным, многообразно дифференцированным, или абстрактным, просто не предполагающим наглядного сопровождения, тогда как, например, иллюстратор народных сказок с подобной проблемой не сталкивается. Принципиальная сложность задачи состоит в том, что осуществить визуальное выражение абстрактной идеи следует таким образом, чтобы зритель её «дешифровал» в соответствии с замыслом автора, только в этом случае имеет смысл обращаться к наглядным образам как инструменту, выступающему в роли посредника между художником и зрителем. По-видимому, та же проблема, но в ещё более сложном виде, возникает перед создателями кинофильмов или других произведений «синтетических» жанров. В каком фрагменте киноповествования должен звучать тот или иной музыкальный фрагмент, как он должен сочетаться с произносимыми репликами, интонацией актёров, обстановкой каждой сцены и т.д.? В подобных ситуациях режиссёр «переносит себя» на место зрителя (но какого?), пытаясь понять, передаёт ли вся сцена, которую он увидит, то содержание, которое режиссёр стремится передать, может быть, и не будучи способным в каждом отдельном случае дать его адекватное вербальное выражение. Более того, каждая сцена размещается в определённом пункте повествования таким образом, чтобы их последовательное переживание зрителем способствовало достижению искомого художником взаимопонимания. (По-видимому, обращение к изобразительным искусствам, как и к музыке, кино и т.п. вообще имеет место тогда, когда внутренне переживаемое художником (в широком смысле слова) содержание в простое слово «не умещается», – искусство «захватывает» художника, если у него не остаётся другого, более простого, способа выразить себя.) Одним словом, обсуждаемая проблема имеет «бесконечно-рефлексивную» природу, и передаваемый смысл (в случае, если художнику удаётся достичь своей цели) «реконструируется» первоначально им самим как воображаемым зрителем, а затем уже и зрителем действительным. Автор рецензируемой статьи предлагает читателю конкретные примеры выстраивания подобных соответствий между «абстрактным содержанием» и визуальными образами, делится опытом общения с художниками, осознающими эту проблему и пытающимися осознанно её решить. В конце концов, автор приходит к заключению, что это задача «непростая, требующая художественной и мыслительной культуры», однако, принципиально разрешимая, ведь всякая несомненна «художественная удача», собственно, и свидетельствует о том, что в том или ином частном случае её удалось решить. В тексте остались небольшие пунктуационные (например, «конец Света, вероятно потому…», «зритель, а точнее соучастник…», «плохие стихи, а значит не стоит…», – «не замкнуты» вводные конструкции) и стилистические («на запросы типа тех, которые…», «соучастник действа, действительно, начинал» и т.п.) погрешности, которые следует устранить до публикации. Можно не сомневаться, что статья найдёт заинтересованного читателя, на основании сказанного рекомендую опубликовать её в научном журнале.